	Конкурс прозы "Двое" столь же новый, сколь и простой	С чего оно и к чему оно? – Уют на сайте - дело каждого из нас	Вход Регистрация Забыли пароль? Логин: Пароль: – Спрятаться – Запомнить Здравствуйте, Ваш кабинет Личная почта Оповещения Выйти

О книгоедстве

Чудак человек, кто ж его посадит он же памятник.

Фраза из фильма « Джентльмены удачи».

Ироничный эпиграф. Я так не думаю.

Ну а я б кой-кому засветил кирпичом. Игорь Тальков.

Цивилизация и культура сколь же многое обрели во благо всех как уже давно отживших свое, да также оно и во имя тех, кто в своем телесном облике на этот белый свет еще не появился.

Поскольку главные основы их сознания закладываются уже сегодня, и как они будут выглядеть, всецело зависит от нас и нашей духовности.

Цивилизация и культура - это две переплетающиеся ветви нашего всеобщего существования как устремления к чему-то высшему и благостному в смысле его духовного восприятия, так и желания еще больших удовольствий.

Оба эти естественные направления человеческой деятельности привнесли в этот мир немало истинных средств в его изначально благостном предназначении, ради нашего всеобщего преуспеяния, а именно для улучшения условий нашего повседневного существования.

Однако сколь же много в этом чисто иллюзорного и ненаглядного лишь по его каким-то внешним признакам, а не по сокровенным, свойствам степенного величия чистого духовного начала.

Все дело в том, что внешне яркое добро в современном человеке экранирует скрытое в нем величайшее зло слепой уверенной сытости в своих силах управлять этим миром по своему собственному на то желанию и хотению.

Основным каноном мыслящего бытия стала великая литература, а она не так уж и редко крайне далека от естественной природы вещей, поскольку зачастую пишется людьми, живущими на вольных хлебах, а отсюда и выводимые ими линии иллюзий имеющие весьма малое отношение к объективной реальности.

Часто людям пишущим литературу приходится надеяться лишь на чудо, что принесет им в своем клюве кусок долгожданного хлеба.

Это отражается и на их творчестве, поскольку человек существо цельное, и препарировать его на отдельные элементы вовсе не стоит.

А кроме того сладкие грезы это самый ходовой товар литературы!

Их потому и эксплуатируют все кому не лень лишь бы создать подслащенную действительность для недалеких умов.

Гении литературы этим не занимались?!

Может быть, но они тоже люди и они могли плодить иллюзии из самых благих намерений не для того чтобы на них разжиться, а просто их богопочитание подталкивало их на «подвиг мученичества» преображения действительности в некий более достойный величия человеческого гения облик.

А ведь он иллюзорен и пока что является одним лишь слегка очерченным в отдельных чертежах планом будущего братства всех людей после облагораживания рода людского путем впитывания общей на всех высокой культуры.

А что могли предложить миру классики мировой литературы 19 столетия? Cвой святой оптимизм настоянный на диком восторге западных философов доброхотов?

Это же были одни только шапкозакидательские настроения по поводу перемен к лучшему в связи с новыми открытиями, в чисто техническом плане продвинувшими людей далеко вперед, но не в плане их духовности.

Слепок будущего нельзя использовать в виде отмычки, чтобы попасть в него в нашем настоящем, поскольку этот способ вора и он обязательно проскользнет за спиной у разгорланившегося интеллигента…

Лев Толстой, к примеру, хотел научить людей обходится без войн, а что из этого могло выйти!?

Насытил он российскую интеллигенцию непротивлением злу, а в результате она погрязла в бессилии перед кровавым террором большевизма.

А ведь когда страну еще только к нему кренило, ее помешало спасти именно проникнутость интеллигенции идеями, вычитанными из книг Льва Николаевича Толстого, а также и Чехова Антона Палыча.

Ведь существует и такой важный аспект как закабаление авторов имевших представление о реальной жизни - догмами ирреальности, в которой им бы всецело хотелось существовать или подогнать под них весь существующий порядок вещей.

Лев Толстой находясь у себя в имении, погряз в форменном прекраснодушии и его отображение мира при всем его величии вредно для тех, кто не умеет провести межу между творческой фантазией и реальной жизнью.

Искусство в душе русского интеллигента стало занимать слишком критически большое место.

И не только в виде душевных изысканий человека старающегося соприкоснуться с прекрасным, но и в простой обыденности, вытесняя реалистичные картины жизни выдуманным миром светлых о ней фантазий.

В этом не было бы большой беды, кабы не зло прекрасно умеющее мимикрировать, и подделываться под добро, объявляя его цели своими и перерождая его в новом качестве при служении все тем же светлым идеалам.

Получается вот что: невинное в вопросах лести и хулы добро, по простоте душевной, позволяет обвести себя вокруг пальца, и служит злу, внутри человеческого сердца при этом оно по-детски наивно полагает, что по-прежнему творит именно то самое, чего ему всегда столь радостно хотелось.

Конечно, все это скорее атипично, чем типично, но что тут поделаешь, если полноценная норма является редким, хотя и очень наглядным, внешне исключением из общих правил всеобщего несоответствия жизни выдуманным о ней красивым мыслям, в основе которых положен принцип безропотного благоволения своему уму.

А ведь истин без словесных баталий из-за них вовсе не бывает, а случается одно только прозябание в луже радостных светлых ожиданий потому что, где то впереди брезжит яркий свет, но заря это или закат так сразу не разглядишь.

Но хочется верить во что-то хорошее, а именно вера людей и губит, потому что хотя без нее и нельзя, но надобно напрягать ум, а не только верить и не бояться схлестнуться в ярой борьбе с теми, кто топчет ногами все новое, вытравливая его дух из всех общественных начинаний.

Вот только борьба - эта должна была вестись исключительно чистыми руками, а не грязными и закулисными методами, позволяющими внешним образом сохранить руки в полнейшей чистоте.

Конечно, тогда бы руки вмиг стали грязными, но куда лучше руки, чем вся душа.

Для того чтобы добиться того о чем говорил Иван Ефремов в его романе "Лезвие Бритвы" надо было не бояться всякого рода мерзостей, и не уступать дорогу человеческой плесени лишь бы ни в чем таком вдруг не замараться.

Неестественность не победишь искусственностью.

Иван Ефремов "Лезвие Бритвы".

"- Самый великий подвиг искусства - вырвать прекрасное из жизни, подчас враждебной, хмурой и некрасивой, вложить гигантский труд в создание подлинной, безусловной, каждому понятной, каждого возвышающей красоты. Мало этого, тебе придется бороться со все распространяющимся влиянием бездельников, думающих ловким трюком, фокусом, удивляющей безвкусных глупцов выдумкой подменить настоящее искусство. Они будут отвергать твои искания, глумиться над твоим идеалом. Сами неспособные на подвижнический труд настоящего художника, они будут каждый найденный ими прием, отдельное сочетание двух красок, набор мазков или удачно найденную светотень объявлять открытием, называть элементом мира, не понимая, что в нашем ощущении природы и жизни нет ничего простого. Что везде и во всем - сложнейший узор ткани Майи, что наше чувство красоты уходит в глубину сотен прошедших тысячелетий, в которых формировалась душа человека! Отразить эту сложность может лишь подлинное искусство через великий труд".

И чтобы он не был сизифовым нужно уметь пачкаться в нечистотах жизни при этом, надо научиться, лишь вскользь соприкасаться с ними высокими сторонами своей духовности, поскольку это отравляет человека, и делает его грязным прислужником чьих-то чуждых высокому искусству интересов.

Социальный заказ искусству может быть, кем либо осуществлен только в меру его продажности и никак не более этого.

Дело в том, что упрощение жизни по его самому удобному для этого изгибу есть естественное продолжение повторения в области духовности тех самых удобств, что нам всем создает быстро уходящий вдаль от всякой естественности - технический прогресс.

Массам хлеба и зрелищ, это понятно, а что патрициям?

Вот он ответ.

Технически подкованная как блоха мастера Левши цивилизация требует стиля недоступного простым смертным, всем духом своим ограждающего интеллектуалов патрициев от презираемого ими плебса.

Находятся такие деятели искусства, что на деле осуществляют этот заказ как в области философии отдалившейся от мира реальности в некие метафизические бредни о сущности всего на свете, так и литературные гениев, творивших исключительно для своих, а не для всех людей.

Если искусство себя продает или предназначается только для неких избранных, из него не будет хоть сколько-нибудь затруднительным вылепить удобный для тоталитарной власти инструмент по возвеличиванию ее идеологии, при помощи талантливых художников и скульпторов ведь их труд наиболее нагляден и прост для понимания.

А люди возвышенные пускай себе наслаждаются своим недоступным массам искусством, а народ специально будут кормить пошлостью ради поддержания прежнего состояния расслоения общества и это именно то, что сегодня происходит в России.

Нельзя российским интеллигентам смотреть себе под ноги и видеть там мусор, им это строго воспрещается этическом кодексом существующего общества.

Пошлость народу вот новый лозунг современного российского шоу-бизнеса.

И вот смотря вверх чиновники от современной культуры остаются весьма довольны!

Однако это касается только тех, кто действительно недоступен для понимания абсолютного большинства, а те, что просто видят этот мир иначе, под другим углом тоталитарное или даже пост-тоталитарное общество не потерпит, и затравит из всех его сил.

Вот именно поэтому по отношению к шагающим не в ногу в нужном для власти направлении в прошлом применялись бульдозеры, как самый наглядный аргумент в споре о том, каким должно выглядеть - это самое искусство.

Фильмы клали на полку потому же самому принципу.

Все от стремления не допустить подлинности, а только удобной начальствующему взору приглаженной наглядности во всех ее извращенных формах.

Пейзаж сегодня сменился, но реальность сегодня просто напросто залепливают грязью, так как лучше этого средства просто нет.

Достаточно перевести хорошую книгу в дурном ключе и все она уже служит совсем не тому, чему она изначально предназначалась самим автором.

А кроме того массовое искусство вообще специально низводят до плакатного уровня и не потому что народ его иначе не воспримет, а для искусственного облегчения жизни.

Духовный прогресс в этом вопросе во всем следует вслед за техническим развитием.

Вот что пишет об этом Иван Ефремов в его романе "Лезвие Бритвы".

"Создать, проявить, собрать красоту человека - такую, чтоб она была реальной, живой, - это большой подвиг, тяжело. Проще дать общую форму, в ней подчеркнуть, выпятить какие-то отдельные черты, отражающие тему, - ну, гнев, порыв, усилие. Скульпторы идут на намеренное искажение тех или иных пропорций, чтобы тело приобрело выражение, а не красоту. А изображение прекрасного тела требует огромного вкуса, понимания, опыта и прежде всего мастерства. Оно практически недоступно ремесленничеству, и в этом главная причина его мнимой устарелости".

А нет никакой устарелости в главном человеческом устремлении, переложить все заботы о своем существовании на чьи-то чужие плечи.

Однако теперь к этому есть куда большие основания, чем ранее, поскольку новая жизнь формирует в человеке, то главное, чего в нем давно уже не было всесильных идолов и они теперь живые, а не деревянные.

А те, кому именно поэтому принципу достались бразды правления, должны создавать наглядные образы идеалистического толка ради того, чтобы стала видна вся благая сущность их правления.

Монументальность служит «трем богам», во-первых, она подчеркивает обещанное многолетие данной власти пришедшей на века, во-вторых, подтверждает ее жизненность и великую мощь, а в-третьих, вызывает в ее подданных трепет и восхищение.

И так оно было еще с очень древних времен, но привилегированная каста тогда была довольно-таки мала.

Однако ради нее воздвигались гигантские пирамиды, а по смерти приносились в жертву многочисленные рабы.

В современном обществе привилегированная прослойка общества несколько расширилась, укрупнилась и стала отъевшейся физиономией, глядеть на остальных как на пешек на шахматной доске.

Причем новоиспеченный диктаторский режим только укрупняет эти качества, а не создает нечто новое доселе невиданное в природе.

А также плодит ничего не производящих (кроме болтовни) бездельников в самом великом на то смысле!

Так что зря взывал Антон Чехов всем разом взяться за физический труд от этих воззваний только остались одни только всеблагие намерения для сколь же многих окончившиеся колонией строгого режима на территории шестой части суши.

Поскольку диктаторский режим, объявивший себя народным под знаменем светлого учения, плодит дармоедов, причем самым естественным для него образом без всяких извращений и отклонений от того, что было заложено еще в изначально гибельной теории.

Ее принятие на ура проистекало от буйства эмоций возвышенных духом интеллектуалов, что хотели переиначить этот мир к лучшему без крови, пота и слез.

Им казалось, что все просто достаточно сбросить с себя вериги прошлого существования и все придет само, а как раз таки вовсе нет!

Этот их ум порождение праздного безделья в сложных вопросах житейского бытия вдали от истинных потоков общественного сознания.

Поскольку именно в угаре интеллигентских дискуссий о самых различных аспектах всевозможных перемен к лучшему куда-то исчезла главная ретроспектива жизни...

Поскольку эти беседы всегда носили характер светлых надежд, а не строгих логических построений.

Вот пример из с самого окончания романа Достоевского "Бесы".

«Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней - это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней».

Интересно только где - это в реальной жизни видано...

Явно ведь, что великий писатель предался идеалистическим мечтаниям далеким от нашего истинного существования.

Но скорее всего, что он просто поддался внешнему влиянию, поскольку российский либерализм 19 столетия пропах духами французской революции, а гильотина им казалась средством недостаточно радикальным, надо было чего-то поновее, дабы всех угнетателей со света сжить.

Их пылающий мозг не признавал постепенности и хорошо обдуманных и согласованных со всем миром действий.

Им надо было все сразу и сейчас, потому что потом будет поздно, и невзначай могут обойтись без их участия в преобразовании общественной жизни, в которой им так хотелось занять свое достойное место.

Пиши не пиши про то, что люди не могут наладить свой быт кровью своих угнетателей, есть такие, что всегда найдут лазейку, чтобы избегнуть неизбежного провала их грязной от сырой землицы логической линии закапывающей в ней все, то, что над ней возвышается в плане своего благоустройства.

Коммунисты, наверное, жаждали, чтобы все жили в подполье, а наверху никто кроме крыс и волков не шастал.

Но дело не в этих отдельных личностях, а в "либералах дегустаторах" будущей свободы вообще.

Они же так жаждали освобождения от жестких рамок обыденности в примитивных условиях нашего века все также неразрывно связанного с первобытностью, что и все предыдущие ушедшие в прошлое столетья.

Но будучи как-то внешне завуалирована, первобытность не становится менее хищной, скорее наоборот технический прогресс и ударившаяся в элитарность современная философия вполне способствуют тому, чтобы человек утратил всякую жалость к ближнему и всерьез начал относиться к нему как к вредному насекомому, которого чем его будет меньше, тем оно и лучше.

А лучшей вуалью на хищной морде дикости является общественное благо со всеми вытекающими из него оргвыводами, что кому-то должно быть худо, поскольку он угнетает простой народ.

Но, конечно же, эти мои слова всего лишь пустое мудрствование, поскольку то, что наглядно очень ярко бросается в глаза, а в скрытой подоплеке вещей мало кому всерьез хочется копаться.

Вот оно подлое угнетение его надо уничтожить и никаких гвоздей!

Тем более что именно к этому грамотного человека как магнитом тянула как цивилизация, так и надутая от вбираемого ей в грудь воздуха философская мысль.

Современное искусство, к примеру, так до сих пор и занимается выпячиванием основных внешних черт человеческого сознания, а не глубоко затаенных в душе человека весьма тривиальных причин для его поведения.

Разумеется, что это не всегда так, но таково массовое искусство, а именно оно в целом формирует общественное сознание среднестатистических обывателей.

Эгоизм как основной стимул для действий человека в нем несколько затушевывается, а наружу, по временам, выпячивается некий великий долг перед родиной, и всем прочим таким же смехотворным пока к этому нет внутренней причины, а это тот же самый эгоизм.

Но что ж тут поделаешь, если все красивые принципы – это всего лишь игра воображения и миф, а человеком всегда заправляет тот же самый дремучий эгоизм, что жил еще в древних людях и его свойства, если к ним присмотреться повнимательнее, крайне неприятны на свой внешний облик.

Об этом же пишет великий писатель Моэм в его публицистической книге "Подводя итоги".

"Я пришел к выводу, что человек не стремится ни к чему, кроме собственного удовольствия, - даже когда жертвует собой для других, хоть он и тешит себя иллюзией, что тут им руководят более благородные побуждения".

Так давай же запрячем все низменное и скотское куда подалее, чтобы его совсем не было приметно, говорит нам современная культура, а философия вторит ей, выдвигая на первое место государство, а не человека.

То есть, вполне естественное в человеке затушевывается в угоду светлым о нем иллюзиям.

Вот над этим искусство и философия всерьез и поработали, а результатом стали жуткие социальные потрясения и не надо думать, что всему виной отдельные личности их роль в истории становится значительной только после того как они уже оказываются около горнила власти.

Вот и сегодня даже если искусство обнажает человеческие корни, то делает - это аморфно, с душком святого пыла праздности, а не истинной попытки показать истоки всякой добродетели.

А ведь мерзкая грязь есть ее строительный материал, причем как внешний фактор, так и внутренний.

В то же время прекрасная чистота зачастую таит в себя черты страшных пороков и прежде всего порок наивности, а он один из наихудших в этой непростой жизни.

Искусство создает воздвигнутый силой разума фильтр и кроме его действительно полезной роли, он несет в себе также и функцию очищения от грубого мира простецкой грязи, а это в свою очередь меняет золотую монету истины на медяк ложной святости из-за принадлежности к высотам духовных сфер.

Причем не искусство в этом виновато, а те, кто исповедуют мнимую возвышенность людей к нему причастных, только из-за того что они, видите ли, способны внимать ему их воспаренной от благ цивилизации душой.

Но они зачастую не понимают, что стилизм есть только наука выставлять наружу красивое по форме, а не по своему внутреннему смыслу.

Внутреннее требует всепоглощающего чувства сопричастности, а не только умиления красивостью внешних форм.

В этом суровая разница между истинной фантазией и всевозможными уловками ее зачастую заменяющими.

Происходит вот что: радость от всего светлого в жизни превращается в универсальный подход ко всей вселенной, которая резко упрощается в свете эпикурейского к ней подхода.

На этой основе вырабатывается понятие целесообразности, а оно в свою очередь ведет к колоссальной ранее невиданной и именно из-за ее обыденности - зверской жестокости.

Человек ведь вполне способен выйдя из концертного зала перейти к другим, скажем так прозаическим вещам, например к устранению своего зарвавшегося конкурента по бизнесу или мало чему еще.

Культура и искусство людей не меняют, а только развивают, что в случае с негодяями только усугубляет тот ущерб, что они будут способны причинить всему обществу.

Вот хороший пример как дикарь став дикарем культурным, но оставшись в душе полноценным язычником, становится благодаря приобретенной культуре, куда большим зверем, чем мог бы быть тот примитивный дикарь, что был с ней незнаком.

Джек Лондон "Морской Волк"

"– У Спенсера?! – воскликнул я. – Неужели вы читали его?

– Читал немного, – ответил он. – Я, кажется, неплохо разобрался в «Основных началах», но на «Основаниях биологии» мои паруса повисли, а на «Психологии» я и совсем попал в мертвый штиль. Сказать по правде, я не понял, куда он там гнет. Я приписал это своему скудоумию, но теперь знаю, что мне просто не хватало подготовки. У меня не было соответствующего фундамента. Только один Спенсер да я знаем, как я бился над этими книгами. Но из «Показателей этики» я кое-что извлек. Там то я и встретился с этим самым «альтруизмом» и теперь припоминаю, в каком смысле это было сказано.

«Что мог извлечь этот человек из работ Спенсера?» – подумал я. Достаточно хорошо помня учение этого философа, я знал, что альтруизм лежит в основе его идеала человеческого поведения. Очевидно, Волк Ларсен брал из его учения то, что отвечало его собственным потребностям и желаниям, отбрасывая все, что казалось ему лишним.

– Что же еще вы там почерпнули? – спросил я.

Он сдвинул брови, видимо, подбирая слова для выражения своих мыслей, остававшихся до сих пор не высказанными. Я чувствовал себя приподнято. Теперь я старался проникнуть в его душу, подобно тому как он привык проникать в души других. Я исследовал девственную область. И странное – странное и пугающее – зрелище открывалось моему взору.

– Коротко говоря, – начал он, – Спенсер рассуждает так: прежде всего человек должен заботиться о собственном благе. Поступать так – нравственно и хорошо. Затем, он должен действовать на благо своих детей. И, в-третьих, он должен заботиться о благе человечества.

– Но наивысшим, самым разумным и правильным образом действий, – вставил я, – будет такой, когда человек заботится одновременно и о себе, и о своих детях, и обо всем человечестве.

– Этого я не сказал бы, – отвечал он. – Не вижу в этом ни необходимости, ни здравого смысла. Я исключаю человечество и детей. Ради них я ничем не поступился бы. Это все слюнявые бредни – во всяком случае для того, кто не верит в загробную жизнь, – и вы сами должны это понимать".

Такой человек, веря в Бога, хоть чего-то боялся. Однако ж вконец в нем разуверившись благодаря великим стараниям агностической, модернисткой европейской мысли, а также вобрав из нее всю великую веру в торжество царя природы над ее прочими подданными, стал акулой способной пожрать собой солнце.

Это не преувеличение и если Ларсен затмил собой центральное светило на маленьком судне, то другие, такие как он, отцы народов сделали - это куда как на большей территории.

Причем до сих пор имеется реальная возможность искусственного сотворения ядерной зимы, что на века накроет Землю серой мглою.

Все от мелкого до огромного есть заслуга прекрасной литературы, которая имеет на современного мыслящего человека буквально магическое влияние.

Однако не одна же она очерчивает собой образ всего нашего сознания!

Искусство было создано, дабы всячески услаждать наши чувства и способствовать всеобщему духовному развитию, как и всяческому творческому обогащению.

А это стало возможным только благодаря разноликому сочетанию самых многогранных и безгранично прекрасных его видов не так уж и редко, что и вовсе не нуждающихся в переводе с языка на язык.

Как, например, скульптура, архитектура, музыка, живопись, опера, балет, фигурное катание.

А впрочем, и эти виды возвышенного искусства тоже не свободны от грязной обыденности и всех суетливых ее черт. Поскольку кроме возвышенного парения над миром плоти и обыденности, почти всегда и во всем верного, как и праведного, временами возникает еще и сумятица восприятия сердцем мыслей тех или иных авторов современности, как и на данный момент уже более чем стародавних времен.

Хотя с точки зрения самого искусства, как такового совершенно неважно, а какой же вообще была личная жизнь, и взгляды на нее таких выдающихся гениев коими были, к примеру: “Чайковский и Вагнер”.

Потому что их музыка, даже если в ней и присутствуют какие-то слова - почти всегда небесно чиста от всякого быта их личной жизни.

А ведь и прочие корифеи искусства точно такие же простые смертные, как и мы все, а не греческие боги, снизошедшие в наш мир с вершины Олимпа.

Возможно, что их гениальные произведения и впрямь проникают в нашу вселенную из некого иного бытия - откуда-то свыше, но они всецело преломляются в душах людей зачастую не ведавших обыденных радостей той жизни, которой живем мы все, то есть, люди не несущие в себе огромный творческий заряд.

Потому что для них, они настолько ж мало что значили по сравнению с безмерно переполнявшим их искусством.

Но сколь ведь нередко, виртуозы великого творчества терпели лишения и муки голода, а еще и зверское посрамление их высокого таланта.

А между тем страдания душ духовных гигантов ни в чем несоразмерны с мелкими обыденными переживаниями всех прочих, обычных смертных после которых ничего кроме грехов и потомства на этой земле никогда не оставалось, да и впредь как видно, так и не останется.

И это так, в том числе и потому что гении все воспринимают иначе, глубже и серьезнее.

Их глубоко ранят те вещи, мимо которых обычный человек прошел бы, даже и вовсе их не приметив, или глянул бы искоса, и тут же начисто забыл об их существовании.

Потому что их присутствие в общественной жизни во всем косвенно по отношению к его обыденному бытию.

У людей творческих, как правило, крайне обостренное восприятие действительности.

А гениев к тому же всегда найдется, кому задеть до самого сердца!

У них ведь был целый сонм врагов и подлых завистников.

Кроме того их столь же часто не понимали, а также не принимали всерьез.

А еще иногда творцов великого искусства низменные людишки еще и поднимали на смех или же зачастую не спрося их на то мнения или согласия использовали их слабости в своих политических играх!

Вот так оно было с Есениным и с Тальковым, а я так думаю, что и Вагнера тоже подобным образом заполучили в свои ряды почти без всякого на то его спроса.

Просто все люди зависимы от своих впитанных еще с молоком матери предрассудков и от них чрезвычайно трудно избавиться.

Вот из-за этого, а также столь ведь необходимого творческим людям хмельного забытья им и внушают всяческие националистически-бредовые идеи, ложащиеся на удобную "давно взрыхленную" почву.

Но это только часть от разветвленных путей зла опутывающего духовно развитые натуры, обладающие большим даром самовыражения.

И вот в связи со всем вышеизложенным сколь же нещадно их травили (словно крыс) свои же земляки – современники или же превозносили, да так, что у тех все кости от такого вот почитания трещали.

Причем автор этих строк себя к ним никоим образом не причисляет и считал бы всякое свое тождество с ними со своей стороны явной манией величия.

А возвращаясь к обсуждаемой теме - из всех искусств именно художественная литература и философия в особенности подвержены влияниям подводных течений всей до чего же нелегкой (для ее вершителей, а не почитателей) культурной жизни.

Просто некоторые думают, что эти области духа связаны исключительно с высокими материями, а авторы живут как неземные существа в царстве великих муз, но это вовсе не так.

Вот что пишет об этом Сомерсет Моэм в его книге "Подводя Итоги"

"Мы огорчаемся, обнаружив, что великие люди были слабы и мелочны, нечестны или себялюбивы, развратны, тщеславны или невоздержанны; и многие считают непозволительным открывать публике глаза на недостатки ее кумиров. Я не вижу особой разницы между людьми. Все они - смесь из великого и мелкого, из добродетелей и пороков, из благородства и низости. У иных больше силы характера или больше возможностей, поэтому они могут дать больше воли тем или иным своим инстинктам, но потенциально все они одинаковы. Сам я не считаю себя ни лучше, ни хуже большинства людей, но я знаю, что, расскажи я обо всех поступках, какие совершил в жизни, и о всех мыслях, какие рождались у меня в мозгу, меня сочли бы чудовищем".

И именно это и есть правда, а все измышления о неких нимбах окружающих головы великих - это всего лишь видоизмененные идеалистические воззрения о святых мощах, которые сами по себе без той идеи, что они собой воплощают всего лишь чьи-то старые кости и не более того.

Однако если говорить не о физических проявлениях духовности, а об их главной сути, то выходит, что возвышенные духом люди просто обладают чем-то до чего нельзя дотронуться руками, а только сердцем.

Но у людей принято касаться чужого величия не только руками, но и ногами так оно становится ниже, а значит, и дышать становиться как-то вольготнее.

А впрочем, и без этих крайних проявлений человеческой нетерпимости многие достойные деятели искусства кровавые мозоли на пятках своей души натирают, и им это так больно как никому иному быть попросту не может.

Потому что им до чего же тяжко за многое из того что, для подавляющего большинства просто не существует в их обыденной реальности, а значит для них этих самых тяготящих душу забот нет и быть-то собственно не может.

Политики играют в интриги, а простые обыватели тянут свою обыденную лямку ради своего благополучия.

Но я имею в виду только большинство, а не всех.

Но даже среди тех, кто всерьез интересуется общественной жизнью абсолютное меньшинство на самом деле «харкают кровью» по поводу всеобщего благоденствия.

А у гениев – это зачастую было именно так, им душу рвало все, что происходило в их стране.

И у них была сила что-либо изменить, но они ведь тоже люди со всеми присущими человеку недостатками и достоинствами, и если их усердие, не пропало даром, то этому еще рано радоваться.

Потому что это еще вопрос, а принесло ли оно кому-нибудь пользу?

Я так понимаю, что немалую, но и вреда от их мыслей в социальной сфере тоже было более чем предостаточно.

Нисколько не косноязычные в русском языке (Чехов и Достоевский) классики мировой литературы многое дали миру - хорошего и положительного.

У Толстого и Тургенева не было, в сущности, никаких проблем с русским языком, но они не могли до конца раскрыть на нем всю полноту своих мыслей, а особенно в течение всего своего творчества.

"Отцы и дети" Тургенева "Анна Каренина" Льва Толстого - это проявления просветления посетившего душу классиков, а в целом русский язык был для них все ж таки несколько чужим.

Ведь они в семейном кругу по большей части говорили по-французски, а не по-русски.

Но даже такие писатели как Достоевский и Чехов, хотя, и были полноценными носителями русского языка, а все ж таки их перенасыщенность европейской культурой отдаляла их от своего народа на многие и многие мили.

Причем речь идет не об их сознании, а об анализе и их оргвыводах по поводу увиденного наяву, а не во сне.

А кроме того еще и болезни классиков русской литературы их жизненный опыт сказывались на здоровье их веками угнетенной нации.

Например, Чехов лет так 11 проболев туберкулезом, умер как старый добрый Чехов, а стал Чеховым злым, желчным, буревестником революции.

Скучно ему жить стало! Впереди брезжил неизбежный конец и не от старости!

А ведь даже в его великом по его красоте рассказе "Дама с собачкой" он допустил откровенную социальную грязь занозившую умы его поколения, а это важнее всего, потому что именно плоды его наследия Россия пожинала в течение 70 лет.

Чехов "Дама с собачкой".

"А давеча вы были правы: осетрина-то с душком! Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры все об одном. Ненужные дела и разговоры все об одном охватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах"!

Да и Достоевский тоже ведь жизнью невеселой жил со всеми его эпилептическими припадками он не мог видеть жизнь в ее правильных, разумных рамках.

Вот как он описал состояние человека после эпилептического припадка, которыми он сам страдал.

Достоевский "Униженные и оскорбленные"

"Очнувшись от припадка, она, вероятно, долго не могла прийти в себя. В это время действительность смешивается с бредом, и ей, верно, вообразилось что-нибудь ужасное...".

Не знаю, что могло вообразиться бедной девушке, но Достоевскому вообразились все верные принципы захвата и удержания российского общества в рамках чудовищной доселе невиданной диктатуры кровожадных вампиров более всего жаждавших крови и ничегонеделания на вершине своей абсолютной безгрешности и всеобщего перед ними преклонения за дарованную светлую жизнь.

Вот тому пример из его "Бесов".

"На первый план выступали Петр Степанович, тайное общество, организация, сеть. На вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? он с горячею торопливостью ответил, что "для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения - вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться".

Один понятное дело в поле не воин, но кто сказал, что Достоевский был в поле один?

Несколько позднее его - Чехов, медленно отхаркивая свои легкие, утратил веру в Бога и принялся разглагольствовать о неком общем полезном труде, что выведет всех на правильный и истинный путь.

Ясное дело, что ему до того здоровому человеку вдруг понадобилась помощь со стороны окружающих, а он это сильно невзлюбил, но причем тут все население его страны, а тем более все прогрессивное человечество?

Его мозг, отравленный расхолаживающим действием туберкулеза, продолжил творить, но это было что-то совсем иное, чем ранее - гениальное по своему расхолаживающему действию психологическое давление на очень ранимую и податливую душу русского человека.

Вот пример его воззрений.

Чехов "Три сестры"

"Милый Иван Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге... Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается... о, как это ужасно! В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать".

Вроде все было бы верно, если б не дальнейшее.

"Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый!"

Вот уж чего дала Советская власть так это работу, столько работы, что и десяти волам было не осилить не то, что одному человеку.

И если кто и стал лошадью так это простой человек, а лентяи не перевелись, их только больше стало!

Конечно же, не только дело в пьесах великого Чехова и других факторов хватало.

Вот как пишет об этом Толстой, имея в виду войну 1812 года, но это без всякой на то разницы касаемо всех больших исторических процессов.

Толстой "Война и мир"

"Понятно, что эти и еще бесчисленное, бесконечное количество причин, количество которых зависит от бесчисленного различия точек зрения, представлялось современникам; но для нас - потомков, созерцающих во всем его объеме громадность совершившегося события и вникающих в его простой и страшный смысл, причины эти представляются недостаточными".

Может быть и недостаточными, однако непреложным остается тот факт, что все три классика общемировой литературы помешали появиться на свет Божий другим не менее чем они великим классикам последующего века, что вполне могли их затмить, но их стерли с лица земли большевики, которым, быть может, без Достоевского и Чехова власть бы в руки так и не далась.

Именно эти люди опоили свой народ лютостью по достижению несбыточных мечтаний без коренной перемены всех психологических установок и не в семейном, а в общественном кругу.

Учителем мерзких политических смутьянов можно стать и во всем им, противопоставляя свои жизненные принципы, как и предупреждая общество об их потенциальной опасности.

Вот, что пишет историк Радзинский в его книге "Господи... спаси и усмири Россию. Николай II: жизнь и смерть".

Из письма Л.Шмидт (Владивосток):

"В журнале "30 дней" (№ 1, 1934 год) Бонч-Бруевич вспоминает слова молодого Ленина, который восторгался удачным ответом революционера Нечаева - главного героя "Бесов" Достоевского...

На вопрос: "Кого надо уничтожить из царствующего дома?" - Нечаев дал точный ответ: "Всю Большую Ектению" (молитва за царствующий дом - с перечислением всех его членов. - Авт.).

"Да, весь дом Романовых, ведь это же просто, до гениальности!" - восторгался Нечаевым Ленин.

"Титан революции", "один из пламенных революционеров" - называл его Ильич".

Как уже было указано выше трудно переоценить выведенную Достоевским формулу будущего правления российским государством, он во многом определил и предвосхитил, то к чему затем надо будет стремиться его грядущим поработителям.

Конечно же, он, видите ли, только хотел предупредить общество о грозящей ему опасности, но сам, однако был одержим бесом, диктовавшим ему свои правила написания романа о бесах.

У всех, кто скликает людей, грозя им грядущим концом, есть полномочия, как от Бога, так и от Сатаны.

Его собственная личность, тоже естественно накладывает неизгладимый след на изрекаемые пророком пророчества о скорой гибели.

Достоевский играл в войну с тенями и в этой игре менялся ролями, то он был Фаустом, то Мефистофелем, но пророком от добра и света он мог быть, но не захотел, увлекшись еще в молодости идеалистическими воззрениями, а именно из-за них люди и были изгнаны из рая.

За так сказать несанкционированное Господом мичуринство в вопросах добра и зла.

Так оно, по крайней мере, по моим на то представлениям.

Достоевский рвался в бой, с нечистой силой провозглашая ее лозунги и размахивая ее флагами в надежде ее остановить и ниспровергнуть в ад.

Эдвард Радзинский в его книге "Александр II - Жизнь, любовь, смерть" пишет нечто сходное моим собственным мыслям на этот счет.

"И потому Достоевский взял эпиграфом к роману евангельскую притчу о бесах, по велению Иисуса покинувших человека и вселившихся в свиней.

И Достоевский пишет в письме к поэту Майкову бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых Серно-Соловьевичей и прочее, те потонули или потонут, наверное, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисуса, так и должно было быть, но так не будет. Ошибся великий пророк. В дальнейшем все случится с точностью до наоборот, как он предсказал в романе, но не в эпиграфе.

Вся будущая история будущего революционного движения будет прорастать Нечаевщиной, ибо Нечаев оставил главное наследство.

И вскоре нечаевщина начнет завоевывать русскую молодежь. Пройдет всего несколько лет и негодовавшие читатели бесов увидят воочию русский террор, рожденный чистейшим сердцем. Бесу Нечаеву будет принадлежать грядущий двадцатый век в России, и победа большевизма станет его победой. В большевистской России люди с ужасом будут читать "Бесов" и монолог Петра Верховенского, то бишь Нечаева об обществе, которое он создаст после революции.

"Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить... Все рабы и в рабстве равны… первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень науки, талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей… Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами... их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями…"

И призыв главного теоретика большевиков Бухарина об организованном понижении культуры... и высылка знаменитых философов... и равенство в рабстве... и всеобщие доносы... все случилось. Большевики усердно претворяли в жизнь роман Достоевского. И в советской России в 1920ых годах родится анекдот, Большевики поставили памятник Достоевскому и на пьедестале кто-то написал "Федору Достоевскому от благодарных бесов".

Ведь всему можно найти истоки в этом бессмертном романе вот тому пример.

«- Я говорил шепотом и в углу, ему на ухо, как могли вы узнать? - сообразил вдруг Толкаченко. - Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю. Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин? А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать. Липутин разинул рот и побледнел. (Потом стало известно, что он о подвиге Липутина узнал от Агафьи, Липутинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство, о чем только после разъяснилось.»)

Чего-то мне это все это здорово напоминает, ах да всезнающее око, ухо и собачий нос всесильного КГБ.

Тоже, небось, большевики у великого писателя его вычитали?!

Да с чего бы коммунистам не быть благодарным Достоевскому, когда он конкретизировал и тщательно обосновал тезисы их будущего политического правления?

Им всего лишь оставалось, отбросить все абсурдное и нежизнеспособное, и вот все оно выложено прямо на блюдечке!

Но может все еще могло быть иначе!?

Поставили бы страну на попа как-либо не так ни так грубо или может быть как-то более целесообразнее и вышел бы подлинный рай вместо великого горя и гигантского зла!?

Однако еще Наполеон привел в своих мемуарах весьма замечательную восточную поговорку

"Как и положено во времена великих событий, сильного зарежут, слабого удавят, а ничтожество сделают своим предводителем" — эту пословицу я услышал в Египте".

А как же собственно может быть иначе?

Ведь этот мир руководим бесами амбиций, а не практическим разумом естественных логических рассуждений.

Так что как не трудись, указывая перстом в светлое будущее, а все равно его там нет, потому что добраться туда можно только лишь медленно и осторожно переступая ногами, а, не толкаясь и теснясь, устремившись туда всем безумным кагалом.

Но именно к этому и толкает людей литературная братия всяких надутых мыслителей и благожелателей рода людского вещающих о великом рае будущих благ после свержения ненавистной народу тирании.

Вообще любое высокохудожественное и массово доступное описание, каких либо событий придает сил любому общественному процессу абсолютно неважно полезному или же вредному.

Однако все что ведет к деградации общечеловеческих ценностей всегда гораздо лучше усваивается обществом, чем нудные нотации о благом и прекрасном.

Оно зачастую остается неудобоваримым, а значит и бесполезным в смысле усовершенствования общества в целом.

Зато от всего, что ему неприятно человек благодаря литературе открещивается с превеликой радостью.

Лев Толстой вместо того чтобы боготворить армию пытался в своих мыслях переиначить мироздание таким образом, чтобы воссияла звезда всеобщего счастья и любви к ближнему.

Он дискредитировал армию, а от этого добра никакого не было, а вышло одно лишь только великое зло.

Вот явственный пример его мышления, вырванный не с мясом из его "Севастопольских рассказов".

"Лица и звук голосов их имели серьезное, почти печальное выражение, как будто потери вчерашнего дня сильно трогали и огорчали каждого, но, сказать по правде, так как никто из них не потерял очень близкого человека (да и бывают ли в военном быту очень близкие люди?), это выражение печали было выражение официальное, которое они только считали обязанностью выказывать. Напротив, Калугин и полковник были бы готовы каждый день видеть такое дело, с тем, чтобы только каждый раз получать золотую саблю и генерал-майора, несмотря на то, что они были прекрасные люди. Я люблю, когда называют извергом какого-нибудь завоевателя, для своего честолюбия губящего миллионы. Да спросите по совести прапорщика Петрушова и подпоручика Антонова и т. д., всякий из них маленький Наполеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жалованья".

Это более чем неправда!

Но благодаря его стараниям и вышли в главные чины армии те, кто иначе и думать не могли, потому что именно так и были устроены.

Во имя добра разрушать нечто устоявшееся веками, расшатывая все его основы, только лишь усугубишь существующую на сегодня не совсем благополучную ситуацию. Однако Лев Толстой и ему подобные сидели перед старым, вконец опостылевшем им пнем старой жизни и, все думали как бы им его выкорчевать. Вот о чем они и мысли-то не допускали, так это о том, что могут погубить только новую поросль, а пень им вовсе не зубам.

Чтобы его выкорчевать, надо было уничтожить все человечество, а затем создать его в неком новом облике.

И кто-то именно это и вот задумал, но просчитался, а главное, что осуществить такое дело могут лишь те, кто повернут оглобли к старому житью-бытию, а поиски чего-то нового в их устах всего лишь красивая демагогия, а более ничего.

Вырезанная из-за ее неудобства фраза из произведения донского атамана тому наилучшее доказательство.

Только в аудиокнигу ее не "постеснялись" вставить.

Вот она в конце цитаты.

Генерал Краснов "На внутреннем фронте"

"- Вы - генерал Краснов? - обратился штатский ко мне.

- Да, я генерал Краснов, - отвечал я, продолжая лежать. - А вам что от меня нужно?

- Господин комиссар просит вас немедленно прибыть к нему для допроса, - отвечал он.

- Странный способ приглашать для допроса генералов вваливаясь к ним с вооруженной командой и наводя панику на несчастных хозяев - сказал я.

- Так делали при царском режиме - вызывающе ответил мне - молодой человек.

Вероятно вы для того и свергали государя императора, чтобы повторять все темные стороны его царствования - сказал я".

Но это еще мягко сказано революция была призвана повторить все самое темное, что когда-либо знавало человечество.

Но пожелания, естественно, были самыми наиблагими.

Однако их осуществление на практике должно было идти мирным, а не воинственным путем.

Интеллигенция вполне может подать народу благой пример, и именно так он и может быть им усвоен не напрямую через чтение книг, а косвенным путем взаимоотношений (пускай и мелких) с самой читающей публикой.

А все же самая главная и самая глубокая рытвина на челе цивилизации - это благостность и величавость зла, что легко захватывает в плен умы, отказавшиеся от веры в создателя всего сущего.

Возможно, что некогда атеизм примет свой законченные научные формы и мы все верящие в Бога неправы, но в конце 19 начале 20 века сбросив с себя цепи опостылевшей веры, молодые люди уверовали в то, что они могут в одночасье изменить весь окружающий их мир.

Им казалось, что он устроен, небрежно и неказисто, а они его вмиг перекроят, по собственному разумению, сделав его не только лучше, но и куда разумнее.

Достоевского тоже кидало из стороны в сторону в течение всей его нелегкой жизни и резкие переходы от одного к другому подразумевают внутреннюю аморфность и фанатизм.

В принципе, то была проблема всех русских писателей 19 столетия, а не только Достоевского, но в нем этот маятник качался с максимальной амплитудой.

Конечно, тут сказались тяготы его существования связанные не только с тюрьмой, но и с его патологической страстью к рулетке.

Его творчество проникнуто тьмой душевных мытарств, а она не являлась лучшей микстурой отравленному всевозможными противоречиями обществу.

Намерения у него были чисты и прекрасны, но не они определяют судьбу начинаний, а только здравый рассудок во время осуществления задуманного в грезах иного бытия, чем наше обыденное земное существование.

Вот точно также оно вышло и со всем известным фильмом "Семнадцать Мгновений Весны".

Фильм был создан, чтобы прославить советскую разведку, а вышло-то как раз наоборот! Я глубоко убежден, что без этой многосерийной эпопеи неонацистские организации сегодняшней России не досчитались бы в своих рядах более трети своих теперешних членов.

Я не сравниваю творчество Достоевского с какой-то банальной и довольно-таки глупой советской лентой!

Правда речь идет о сценарии, а не об игре хороших актеров.

Но последствия они ведь довольно схожи!

Хотели добра, а вышло зло причем во всеобъемлющем великом смысле.

Вот что происходит, когда на благодатную почву наивности (от отсутствия культуры) сеются семена чужого, а зачастую и во всем совершенно излишнего идеалистического неприятия нас всех окружавшей веками, и веками сложившейся, пасторальной действительности.

А народ для своей душевной целостности должен иметь одно духовное наследие на всех и Пушкин – это воистину русский поэт и его не зря делали прозаичным классиком, отметая всю его великую страстность.

Кто вообще решил, что лучшие его строчки он написал в блокнот заезжей графине, в то самое время, когда он столь безумно был влюблен в свою Натали?

А Толстой, когда он боролся с хитростью управляющих поместьями, вот интересно он понимал, откуда она берет свои корни?

Ведь ясно же как день, что ее происхождение имело начало из той самой европейской культуры, и всеми силами толкая Россию на схожий путь развития, ярые представители русского либерализма, а в том числе и классики общемировой литературы, создавали все условия для продолжения французской революции на русской земле.

Дело даже не в том, что всякие довольно ограниченные люди много читали классиков французской литературы, а прежде всего в том, что в той России все французское прививалось самим образом жизни и мысли российской аристократии.

Видимость вместо реальности в Европе существовала еще со времен императора Августа и на Русь она пришла вместе с культурным просвещением.

И тут она слилась в единое целое с азиатской хитростью, так что вышло так, что все добрые и благие намерения явились только урчащим в пустом желудке фактором, раздражающим, а не исцеляющим страдающую всевозможными застарелыми болячками плоть общества.

Вот тому пример из «Войны и Мира» графа Толстого.

«Главноуправляющий, считавший все затеи молодого графа почти безумством, невыгодой для себя, для него, для крестьян - сделал уступки. Продолжать дело освобождения представляя невозможным, он распорядился постройкой во всех

имениях больших зданий школ, больниц и приютов; для приезда барина везде приготовил встречи, не пышно-торжественные, которые, он знал, не понравятся Пьеру, но именно такие религиозно-благодарственные, с образами и хлебом-солью, именно такие, которые, как он понимал барина, должны были подействовать на графа и обмануть его.

Южная весна, покойное, быстрое путешествие в венской коляске и уединение дороги радостно действовали на Пьера. Именья, в которых он не бывал еще, были - одно живописнее другого; народ везде представлялся благоденствующим и трогательно-благодарным за сделанные ему благодеяния.

Везде были встречи, которые, хотя и приводили в смущение Пьера, но в глубине души его вызывали радостное чувство. В одном месте мужики подносили ему хлеб-соль и образ Петра и Павла, и просили позволения в честь его ангела

Петра и Павла, в знак любви и благодарности за сделанные им благодеяния, воздвигнуть на свой счет новый придел в церкви. В другом месте его встретили женщины с грудными детьми, благодаря его за избавление от тяжелых работ. В

третьем именьи его встречал священник с крестом, окруженный детьми, которых он по милостям графа обучал грамоте и религии. Во всех имениях Пьер видел своими глазами по одному плану воздвигавшиеся и воздвигнутые уже каменные

здания больниц, школ, богаделен, которые должны были быть, в скором времени, открыты. Везде Пьер видел отчеты управляющих о барщинских работах, уменьшенных против прежнего, и слышал за то трогательные благодарения

депутаций крестьян в синих кафтанах.

Пьер только не знал того, что там, где ему подносили хлеб-соль и строили придел Петра и Павла, было торговое село и ярмарка в Петров день, что придел уже строился давно богачами-мужиками села, теми, которые явились

к нему, а что девять десятых мужиков этого села были в величайшем разорении.

Он не знал, что вследствие того, что перестали по его приказу посылать ребятниц-женщин с грудными детьми на барщину, эти самые ребятницы тем труднейшую работу несли на своей половине. Он не знал, что священник,

встретивший его с крестом, отягощал мужиков своими поборами, и что собранные к нему ученики со слезами были отдаваемы ему, и за большие деньги были откупаемы родителями. Он не знал, что каменные, по плану, здания воздвигались своими рабочими и увеличили барщину крестьян, уменьшенную только на бумаге. Он не знал, что там, где управляющий указывал ему по книге на уменьшение по его воле оброка на одну треть, была наполовину прибавлена барщинная повинность. И потому Пьер был восхищен своим путешествием по именьям, и вполне возвратился к тому филантропическому настроению, в котором он выехал из Петербурга, и писал восторженные письма своему наставнику-брату, как он называл великого мастера.

"Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра, думал Пьер, и как мало мы об этом заботимся!"

Он счастлив был выказываемой ему благодарностью, но стыдился, принимая ее. Эта благодарность напоминала ему, насколько он еще больше бы был в состоянии сделать для этих простых, добрых людей.

Главноуправляющий, весьма глупый и хитрый человек, совершенно понимая умного и наивного графа, и играя им, как игрушкой, увидав действие, произведенное на Пьера приготовленными приемами, решительнее обратился к

нему с доводами о невозможности и, главное, ненужности освобождения крестьян, которые и без того были совершенно счастливы.

Пьер втайне своей души соглашался с управляющим в том, что трудно было представить себе людей, более счастливых, и что Бог знает, что ожидало их на воле; но Пьер, хотя и неохотно, настаивал на том, что он считал

справедливым. Управляющий обещал употребить все силы для исполнения воли графа, ясно понимая, что граф никогда не будет в состоянии проверить его не только в том, употреблены ли все меры для продажи лесов и имений, для выкупа

из Совета, но и никогда вероятно не спросит и не узнает о том, как построенные здания стоят пустыми и крестьяне продолжают давать работой и деньгами все то, что они дают у других, т. е. все, что они могут давать".

А вот затем Пьер Безухов попал в плен к французам и познал на своей шкуре, что такое нужда и бескормица, а заодно и понял великий разум русского народа, вплотную с ним соприкоснувшись.

Все было бы прекрасно, если бы не бич всякого прекраснодушия голая правда, а она зачастую большущая потаскуха и от нее разит кислым как от пустой винной бочки.

Может кто-то спросит, а почему на это я могу ответить, а потому что правда должна быть одета во все сопровождающее ее жизненные обстоятельства и подана в легко удобоваримом виде, а иначе она просто оседает камнем в желудке и все, в случае если тому, кто ее произнес, верят аксиоматично.

Именно так и оно было с Львом Толстым.

Никаких конкретных решений вопроса угнетения крестьянства он не предлагал, а только кривил губы и морщил лоб, теша свой разум мыслями, как бы ему получше осуществить Евангелие на русской земле.

А вот, если б он как мне то подсказывает мой не европейский ум, предлагал бы всюду рассылать верных людей, которые будут высматривать, вынюхивать и докладывать, как на самом деле обстоят дела вот тогда, кабы это использовалось во одно только благо, то оно бы имело смысл, а так от начатых сверху преобразований не раз на Руси взрывался общественный котел.

Именно такой подход к делу Николай и не тот, что Второй, а Гоголь собственно и предлагал.

Его "Ревизор" будучи осуществлен на практике свою миссию бы выполнил!

Но его голос оказался гласом вопиющего в пустыне!

Ведь если что-то и предпринималось то гласно, а не тайно как того требуют азиатские российские условия.

Вот его слова из его бессмертных "Мертвых душ"

"Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит на чем свет стоит новый порядок вещей, преследование взяток и вежливые, облагороженные обращения чиновников. Прежде было знаешь, по крайней мере, что делать: принес правителю дел красную, да и дело в шляпе, а теперь по беленькой, да еще неделю провозишься, пока догадаешься; черт бы побрал бескорыстие и чиновное благородство! Проситель, конечно, прав, но зато теперь нет взяточников: все правители дел честнейшие и благороднейшие люди, секретари только да писаря мошенники".

Вот надо ж было так весь мусор под ковер сметать! И в то же самое время создать именно, то, что и было надо для благополучного существования империи, но совсем для других нужд.

Тайная полиция, потратив четверть своего рьяного рвения на выявление бесчинств местной администрации, смогла бы обеспечить в стране безупречный порядок.

Ведь без явного примера сверху российская чернь не имела бы таких привычек к воровству, пьянству и разгулу.

Причиной этому была власть, а не природные задатки русского человека.

Призыв к бунту в России воспринимался толпой как свободу от всякого закона и морали, и она принималась крушить все и вся.

Но важно было еще направить всю эту злобу в нужное русло, а тут великий классик Лев Толстой оказался очень кстати.

Было принято решение использовать в качестве щита от народного гнева еврейское население империи.

В этом антисемитскому государственному аппарату очень удружил Лев Толстой и не потому что он был таким уж ярым антисемитом, а просто мысль у него такая проглянула в его романе «Война и Мир» уж очень на то удобная.

В те времена им буквально зачитывались, дурея до упоения от его великих строк.

Вот то что, по-моему мнению впоследствии стало флагом в руках подстрекателей еврейских погромов.

Лев Толстой "Война и мир".

"-Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, - говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: - Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам! Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего-то неизвестного, непонятного и страшного становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие все то, что происходило перед ними, все с испуганно-широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних. - Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! - закричал Растопчин. - Руби! Я приказываю! - Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась. - Граф!.. - проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. - Граф, один бог над нами... - сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать. - Руби его! Я приказываю!.. - прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин. - Сабли вон! - крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю. Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу, и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула переднии, шатая, поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившейся поднятой рукой, стоял рядом с Верещагиным. - Руби! - прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове. "А!" - коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе. "О господи!" - послышалось чье-то печальное восклицание. Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа. Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его. "Топором-то бей, что ли?.. задавили... Изменщик, Христа продал!.. жив... живущ... по делам вору мука. Запором-то!.. Али жив?" Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад. "О господи, народ-то что зверь, где же живому быть!" - слышалось в толпе. - И малый-то молодой... должно, из купцов, то-то народ!.. сказывают, не тот... как же не тот... О господи... Другого избили, говорят, чуть жив... Эх, народ... Кто греха не боится...- говорили теперь те же люди, с болезненно-жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей. Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная, измазанная в пыли, мертвая бритая голова на длинной шее, подворачиваясь, волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа. В то время как Верещагин упал и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел, и вместо того чтобы идти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся, как в лихорадке, нижнюю челюсть. - Ваше сиятельство, сюда... куда изволите?.. сюда пожалуйте, - проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. Народная толпа страшна, она отвратительна. - думал он по-французски. Они как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.. "Граф! один бог над нами!" - вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. " У меня были другие обязанности - подумал он. - Следовало удовлетворить народ. Много других жертв погибло и гибнет для общественного блага - и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе, - не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для общественного блага, но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. "Ежели бы я был только Федор Васильевич, путь мой был бы совсем иначе начертан.

Но я должен был сохранить и жизнь и достоинство главнокомандующего".

Слегка покачиваясь на мягких рессорах экипажа и не слыша более страшных звуков толпы, Растопчин физически успокоился, и, как это всегда бывает, одновременно с физическим успокоением ум подделал для него и причины нравственного успокоения. Мысль, успокоившая Растопчина, была не новая. С тех пор как существует мир и люди убивают друг друга, никогда ни один человек не совершил преступления над себе подобным, не успокаивая себя этой самой мыслью. Мысль эта есть общественное благо предполагаемое благо других людей.

Для человека, не одержимого страстью, благо это никогда не известно; но человек, совершающий преступление, всегда верно знает, в чем состоит это благо. И Растопчин теперь знал это.

Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим удобным случаем - наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу.

"Верещагин был судим и приговорен к смертной казни, - думал Растопчин (хотя Верещагин сенатом был только приговорен к каторжной работе). - Он был предатель и изменник; я не мог оставить его безнаказанным, и потом одним камнем делая два удара я для успокоения отдавал жертву народу и казнил злодея".

Евреи считались злодеями "христопродавцами" то есть по вере, а также и в чисто социальном плане, а все это было умело использовано царским правительством ради защиты своих личных интересов.

Оно разом убивало двух зайцев, и народ усмиряло и евреев прищучивало, и было тем весьма и весьма довольно.

Естественно, что это не было его изобретением, а его принесло попутным ветром из просвещенной Европы, где подобная практика осуществлялась повсеместно в течение позднего средневековья.

В России она применялась гораздо менее широко, чем в Европе и официальных сожжений грешников на кострах не устраивали, а имевшее место погромы подавались миру под соусом бесчинств простого народа - ненавидящего евреев.

Но главная цель в этом науськивании заключалась в том, чтобы выпустить пар и потому погромы являли собой "прививку" от возможных социальных потрясений, однако в результате они оказались впрыскиванием яда в тело русского общества, так как евреи толпой ринулись в революцию, и это отчасти определило судьбу империи.

Естественно, что хватало и других вполне закономерных причин как, например сохранение всех феодальных черт старого мира в новом обществе, пропитанном светлыми мыслями о недалеком и славном будущем в грядущем столетии без господ и рабов.

Но это последующее столетие только конденсировало в себе все недостатки прошлого.

Оно и понятно! Ведь не жизнь переменилась, а только техническое оснащение человечества позволило более глубоко вгрызаться внутрь человеческого сознания.

Хуже всего досталось именно России, потому что как раз таки у ее народа имелась полнейшая несовместимость между ее, витающей в розовых облаках интеллигенцией и вечно прозябающим в житейской суете забитым и униженным обывателем. Вот именно это и создало ту самую страшную щель, в которую можно было легко втиснуть острие кинжала массового террора.

Ничего непонятного тут нет, а есть вполне естественный процесс отпочкования высшей расы патрициев от низшей расы плебеев и процесс этот шел повсеместно, а не только в России.

Это естественная часть развития цивилизации.

Те, кому доступны культура в ее не примитивном массовом плане считают себя избранными и высокими и на низшие существа смотрят свысока.

При этом поскольку цивилизация приучает толпу к "храпу" и "поросячьему визгу" и умилению перед всякими мелкими страстишками, то получается, что народ делается черствым друг к другу и любит уткнуться носом в ящик вместо того чтобы общаться между собой.

А ведь раньше это было не так, и новые веяния культуры обратили в прах ее старые устоявшиеся традиции.

Они носили внутренний характер, потому что туда барская длинная рука зачастую не проникала и, хотя были всевозможные несчастья, но в целом это было именно так.

Ранее в крепостном не видели человека достойного и равного, использовали как одну только грубую физическую силу, а теперь в век машин в нем пропала прежняя нужда, а значит, он стал новым заправилам общества вроде бы как и вовсе-то не нужен, как некая отдельная личность.

В старые добрые времена, он был душой и телом хозяйской собственностью, и с ним сообразно этому и обращались.

Причем именно в этом и была суть холопского житья, быть никем, душами холопов торговали в точности как скотом и вели себя с ними вполне тому соответственно.

В новые времена не стало лучше, а только изменились критерии использования людей. Однако они оказались в кабале хуже прежней, но без той устоявшейся определенности и потому им захотелось найти себе нового хозяина, поскольку сложившиеся веками всегда соблазнительнее нового и трудного для понимания обывателя, тем более что его никто и не пытался воспитывать при помощи искусства.

Одним из аспектов способствующим перерождению общества в некое новое может быть лишь поднятие общего уровня культуры, путем большего уровня образования у населения в целом.

Но это подорвало бы средневековые обычаи правления старой Россией, а этого никому не хотелось, в том числе и Льву Толстому.

Существующее положение вещей очень многих устраивало, поскольку являло собой чистый облик донельзя нечистоплотной державы утопающей в море великой коррупции.

Это ничего не говорит о самом народе так как очень многое зависит не от его качеств, а от сложившихся веками устоев, а они в свою очередь зависят от немалого числа исторических процессов, а не от одного того чего там у Джона или Ивана в голове.

Так что не стоит принимать фразу, что ниже за проявление некого русофобства.

Бесправие в российском обществе было абсолютным, как и российский деспотизм.

И вот затаенная злоба на жизнь толкала к бунту, потому что любые перемены были благостны для холопа, которого не ставили ни во что, а протестовать запрещали вовсе.

В таких условиях всякий горлопан умеющий нагнетать страсти становился пророком и витязем высшей правды!

Сила ума посреди российского невежества ценилась весьма мало и целиком зависела от меры страстности и самоубежденности в речах, а не в логических построениях как таковых.

Зло умеет качать права своими разнузданными эмоциями, буквально прущими из него наружу буйством диких инстинктов.

На это покупается не только невежественная толпа, но и живущая духом книг интеллигенция, потому что проникновенный пафос в ее близоруких глазах оказывается всеобъемлющим смыслом восприятия окружающей действительности.

И тогда возможен поворот истории в новое русло за счет одних только магических слов, которые каждый воспринимает по своему, но они становятся могучим стимулом к действиям невозможным без околдованности мозгов колебаниями воздуха, создающих красивые иллюзии о быстром переустройстве всей общественной жизни.

А к тому же в это вплетались и азиатские хитрости, выпестованные европейскими государственными мужами, которым хотелось повернуть оглобли к старым добрым временам, заставив народ "перебеситься" и самому надеть на себя прежнее ярмо.

Просто все зависело только от того, кто окажется в некий определенный момент времени хитрее и проворнее на службе сатанинских сил желающих перевернуть этот мир вверх ногами.

Поворотом к старым допетровским временам в дореволюционной России стало обосновываться дело великой чести возведения на трон великого тирана, что обрядит страну в старые добрые лапти, заткнув рот всем проклятым и ненавистным либералам.

Именно это и было делом многочисленных сторонников такого рода перемен в российской общественной жизни.

Однако православное христианство вовсе не та религия, которую было бы так легко оседлать для этой цели, как то проделал Аятолла Хомейни в Иране, но попытка то была.

Ведь именно за этим делом в марте 1917 года на свободу был выпущен целый сонм отпетых уголовников.

Я думаю их специально отбирали для этой миссии и действительно криминогенная обстановка в городе Петрограде накалилась до предела.

Но империю это нисколько не спасло, а наоборот она вся начала трещать по швам.

Керенский с его вислоухими задоначальниками и без того несколько деморализованную ее внутренними настроениями армию, в конец развалил.

А нет армии, нет и страны.

Вот как об этом пишет Деникин в его книге "Очерки русской смуты".

"Военные реформы начались с увольнения огромного числа командующих генералов - операция, получившая в военной среде трагишутливое название "избиения младенцев". Началось с разговора военного министра Гучкова и дежурного генерала Ставки Кондзеровского. По желанию Гучкова, Кондзеровский, на основании имевшегося материала, составил список старших начальников с краткими аттестационными отметками. Этот список, дополненный потом многими графами различными лицами, пользовавшимися доверием Гучкова, и послужил основанием для "избиения". В течение нескольких недель было уволено в резерв до полутораста старших начальников, в том числе 70 начальников пехотных и кавалерийских дивизий".

К этому надо бы добавить мнение Барона Врангеля изложенного в его "Записках"

"Первые шага Александра Ивановича Гучкова в роли военного министра ознаменовались массовой сменой старших начальников - одним взмахом пера были вычеркнуты из списков армии 143 старших начальника, взамен которых назначены новые, не считаясь со старшинством. Мера эта была глубоко ошибочна. Правда, среди уволенных было много людей недостойных и малоспособных, сплошь и рядом державшихся лишь оттого, что имели где-то руку, но, тем не менее, смена такого огромного количеств: начальников отдельных частей и высших войсковых соединений одновременно и замена их людьми чуждыми этим частям, да еще в столь ответственное время, не могли не отразиться на внутреннем порядке и боеспособности армии".

Всякий врач, когда он лечит гнойник, тщательно выверяет каждый свой надрез, чтобы не вышло только хуже для больного.

Но российские либералы, руководимые книжными идеалами, действовали совсем иначе, а ведь ясно же как день, что вырезая гниль из тела больного как будто это яблоко, выпустишь очень много здоровой крови и повредишь весьма чувствительные нервные окончания, а тем безмерно ослабишь весь организм, а это откроет ворота для любой маломальской инфекции пришедшей извне.

Тело общества от тела отдельного больного в этом вопросе ничем друг от друга не отличаются, и это было архиважно вовремя понимать.

Но осенить такая простая мысль могла только голову свободную от литературных грез о мире, в котором вовсе не существует плотного смешения добра и зла в такой плотный комок, что его порой вообще невозможно отделить одно от другого.

Во главе российского государства оказались чистоплюи, страшащиеся одного вида пролитой ими крови во имя сохранения за собой власти.

А вот плодить грязь и скотство во имя высшего пыла борьбы с ней, они умели как никто другой.

Интриги, помои на ближнего, попугайское зазубривание чужих слов было естественной частью сознания членов временного правительства и оно было, прежде всего, интеллигентским, а буржуазным его сделали большевики, чтобы быть ему явным противовесом.

Вот пример логики не Временного, а беспутного правительства России из «Записок» генерала Врангеля.

"Правительство не может допустить пролития русской крови", - ответил мне Самарин, - "если бы по приказанию Правительства была бы пролита русская кровь, то вся моральная сила правительства была бы утеряна в глазах народа".

Но народ это не толпа, а много чего еще и народ надо защищать от безумств толпы проливая кровь, поскольку иного выбора тут нет и быть, просто-таки не может.

Но лучше, конечно, исподволь разрушать ту структуру, что способна в случае чего к самым решительным действиям.

Я так понимаю, что главным стремлением в смещении высших военных военачальников было желание Керенского ослабить армию, дабы она его не дай-то Бог не свергла, и на грани разверзшейся пропасти эти люди занимались бессовестными интригами.

Деникин в его "Очерках русской смуты" пишет об этом так.

"Генерал Алексеев, с неподдельной горечью, рассказывал печальную историю прегрешений, страданий и доблести былой армии, "слабой в технике, и сильной нравственным обликом и внутренней дисциплиной". Как она дошла до "светлых дней революции" и как потом в нее, "казавшуюся опасной для завоеваний революции, влили смертельный яд".

Керенский просто пользовался революцией, а она использовала его, поскольку ей был нужен болтун, а он, как известно находка для шпиона в данном случае (Ленина).

Вот как описывает Керенского Генерал Краснов в его книге "На внутренним фронте" {в этой книге евреи упоминаются, а антисемитизмом и не пахнет}.

"Лицо со следами тяжелых бессонных ночей. Бледное, нездоровое, с больною кожей и опухшими красными глазами. Бритые усы и бритая борода, как у актера. Голова слишком большая по туловищу. Френч, галифе, сапоги с гетрами - все это делало его похожим на штатского, вырядившегося на воскресную прогулку верхом. Смотрит проницательно, прямо в глаза, будто ищет ответа в глубине души, а не в словах; фразы - короткие, повелительные. Не сомневается в том, что сказано, то и исполнено. Но чувствуется какой-то нервный надрыв, ненормальность. Несмотря на повелительность тона и умышленную резкость манер, несмотря на это "генерал", которое сыплется в конце каждого вопроса, - ничего величественного. Скорее - больное и жалкое. Как-то, на одном любительском спектакле, я слышал, как довольно талантливо молодой человек читал стихотворение Апухтина "Сумасшедший". Вот такая же повелительность была и в словах этого плотного, среднего роста человека, чуть рыжеватого, одетого в защитное, бегающего по гостиной между столиком с допитыми чашками кофе, угловатыми диванчиками и пуфами и вдруг останавливающегося против меня и дающего приказание или говорящего фразу, и казалось, что все это закончится безумным смехом, плачем, истерикой и дикими криками: "все васильки, красные, синие в поле!"...

Мнение Краснова продуманное и обоснованное, оно может быть принято поскольку во время смуту люди сплачиваются не вокруг самого умного, а вокруг того кто умеет толково толкать речи и его как за ниточки будут дергать все кому не лень.

Для того чтобы закрепиться у горнила власти такому человеку надо научиться все чужие ниточки обрезать, а самому все ниточки у себя в руках сосредоточить.

Керенский не имел к этому никаких истинных душевных качеств.

Он оказался бумажным политиком по аналогии с "Бумажным солдатиком" Окуджавы.

Марк Алданов в его серии «Портреты» «Сент-эмилионская трагедия» описывает нечто похожее на мнение Краснова о Керенском и, хотя оно носит явные черты последующих фигур в диком и ужасном деле революции все же и к самому Керенскому оно тоже имеет самое прямое отношение.

Просто он не сумел дойти до нужного этапа и кондиции его слишком быстро свергли товарищи большевики.

Вот что там написано.

«Робеспьер рубил головы, то одним, то другим деятелям революции. Очень трудно было понять чего, собственно он хочет, и чем руководится.

Можно с большой вероятностью предположить, что он и сам этого хорошо не знал.

Подозрительность доводит до сумасшествия и людей со светлой головою – сказал французский классический писатель.

А у Робеспьера и голова была не из самых светлых.

В 1794 году уже трудно было сказать, он ли руководит террором или им руководит террор, расстроивший в конец его душевные силы».

В российском же случае само беснующееся время подорвало основы законности и легитимности временного правительства, и это так вышло потому, что под ним не было никакой морально-нравственной основы, как то было с прежней государственной властью, и как, то в конечном итоге возникло несколько позже.

Играть в вольницу долго нельзя она тоже до крайности утомляет и после того как хорошо погуляли пора вроде как и честь знать, но нельзя от людей понимания этого добиться коли мямля стоит у руля.

Вот что пишет об этом генерал Краснов в его книге "На внутреннем фронте".

"Психология тогдашнего крестьянина и казака была проста до грубости: "долой войну. Подавай нам мир и землю. Мир по телеграфу". А приказ настойчиво звал к войне и победе. Керенский, который лучше понимал настроение массы, сейчас же учуял эту фальшь, и его контрприказ, объявлявший Корнилова изменником и контрреволюционером, говоривший о тех завоеваниях революции, которые солдатом понимались, как своевольничание, ничегонеделание, пьянство и отсутствие какой бы то ни было власти, сразу завоевал симпатии солдатской массы".

Корнилову не хватало именно того, что сразу же отнял у него Керенский твердой власти под ногами.

Ведь, все что могут рохли и мямли так это разваливать, деморализировать, разрушать ранее не ими созданное и это у них, получается, от души.

Но чтобы воспользоваться плодами развала, нужны другие качества, а у Керенского с его сотоварищами их просто не было.

Революция быстро скатилась к самому дешевому популизму и выдвигала вполне явственные требования к переменам буквально во всем.

Удовлетворение сослепу и со страху этих безумных, злых и жестоких указов вчерашнего беспорточного быдла покатило колесо русской истории по наклонной плоскости к каменным орудиям, которые вполне могли бы занять свое законное место на гербе общемировой революции, если б до нее, все-таки дошло бы дело.

Причем белое движение тоже являлось тем же самым племенным воинством, не имеющим ни чести, ни понятия о том, что народ пойдет за тем, кто ведет себя с ним достойно, а так он из двух грабителей выберет того, кто лучше врет про грядущее счастье.

Белое движение было обречено по многим причинам, как из-за напрасных ожиданий помощи союзников, как и из-за вечного неприятия подавления скверного зла у одних, так из-за желания разжиться за счет войны у других.

Причем если б высшие начальники белой армии проявили образец нравственной чистоты, то отдельных мародеров отстреливали бы сами же солдаты.

Вот что пишет об этом страшном явлении генерал Врангель в его "Записках".

"К сожалению, как мне пришлось впоследствии убедиться, генерал Покровский не только не препятствовал, но отчасти сам поощрял дурные инстинкты своих подчиненных. Среди его частей выработался взгляд на настоящую борьбу не как на освободительную, а как на средство наживы".

А ведь не один он был такой, а те, что были другие, тихо отмалчивались, потому что красивых книжек начитались, а когда надо было действовать грубо и жестко вот тут у них руки сами по швам опускались.

Причем не только по отношению к тем, кто выше, но и по отношению к тем, кто ниже урок февральской революции пошел точно впрок.

ОТ нее ожидали чего-то совсем иного, наверное, забыли, что хорошее прививается не насилием, а воспитанием - это от плохого ничем иным кроме как насилием не уберечься.

Но у российских интеллигентов все наоборот хорошее они готовы насаждать силой, а не поощрениями, основанными на элементарной, эгоистической, личной заинтересованности, а плохое желают останавливать увещеваниями и пустыми порицаниями.

Логику в их действиях найти затруднительно, потому что ими движут идеалы, основанные на ее полнейшем отрицании там, где она во многом неудобна для их возвышенно-чувственного восприятия.

А взяли они это естественно из книг припорошенных снегом европейского идеализма на буйную, но до чего ж таки светлую голову великих русских писателей 19 столетия.

Можно и такое, конечно, брякнуть, ну да было дело - русские классики всего только хотели вслед за Петром Великим сделать Россию европейской державой.

А книги, мол, люди прочитали, а затем положили обратно на полку и забыли про нравственные ценности, изложенные в них, поскольку к азиатской сущности российской повседневности все, что было в них отображено, не имело ровным счетом никакого отношения.

Но, однако, уж что тут поделаешь - мысли, выраженные художниками, композиторами, писателями, как и впрочем, всеми другими творцами настоящего искусства не повисают в воздухе, а тем или иным образом влияют на широкое общественное сознание.

Вот, например, Вагнер: достигнув своей творческой зрелости, на закате своей не слишком-то удачной в личностном плане жизни, переродился в жутковатого мизантропа, и своими инсинуациями способствовал становлению немецкого национализма.

Его мировоззрение послужило «глиной истории», из которой время такое ж ведь суровое прямо-таки дышащие в лицо солдата ядовитыми газами, в конце концов, вылепило свеженького Адама и его Еву Браун.

Антисемитское мировоззрение, которого сформировалось по всей видимости именно в окопах Первой Мировой войны.

Эти взгляды на жизнь художника-неудачника Гитлера приобрели свой окончательный вид после заключения Версальских соглашений, в коих отдельные евреи приняли самое деятельное участие.

Но все началось еще с Вагнера, ведь его отношение к евреям породило серьезное брожение в умах его современников. И все же, чего бы стоило мнение стареющего метра музыки без той ностальгии по далекому и столь величественному прошлому, которое буквально пронизывало немецкую литературу 19 столетия?

А именно этот возвышенный романтизм и создал в германском народе чувство столь глубокого неприятия плотно окружавшей его урбанистической действительности.

Рыцарские подвиги времен крестовых походов, воспетые и преподнесенные в виде наилучшей доли для мужчины, дали почву идеологии бряцающей тевтонским железом и давно окаменевшими костями великих предков.

Практической целью этих воззрений было расширение жизненного пространства за счет ближайших недружественных соседей.

Так как у Германии к началу Первой Мировой войны уже совсем не осталось африканских или же, скажем так, совсем ничего не вышло из попытки создания дальневосточных колоний - там все было надежно схвачено французами и англичанами.

А тут еще русский царь полез в югославскую вотчину, то есть туда, где немецкое влияние все еще было достаточно сильно.

Австро-Венгрия тоже ведь являла собой часть германских сил, которые, не очень стремясь за какие-то там далекие моря, имели силу и серьезный военный потенциал - править другими менее воинственными народами.

А тут началась политика их повсеместного вытеснения и понятно, что это было встречено германцами в штыки.

Хотя, как это вполне естественно, первоначальный план по захвату Европы не был основан на каких-то там человеконенавистнических теориях.

Необходимость, в такого рода ярких как и вспышка молнии аргументах для поднятия боевого духа немецкого народа возникла лишь после того как Германия осталась с разбитым носом и около вполне и во всем ему соответствующего корыта.

Ведь по окончанию Первой Мировой войны - это и было навязанной исключительно разве что безмерно прожорливой алчностью союзников - реальностью для всего германского общества.

А основой этих теорий послужило отнюдь не звериное себялюбие, нашедшее себе приют в сердцах немецкого народа, а воспевание его героико-патетических качеств в литературе 19 столетия.

Бесславный конец войны ознаменовал для Германии не один физический голод, но также и глубочайшее унижение немцев, как культурной нации.

Нельзя посадить людей привыкших к определенному образу жизни на бобы, они ж потом на любого на кого укажут, кинутся, аки пес рыкающий.

Потому что подобные вещи травмируют и развращают не только массы простого народа, но и возвышенных интеллектуалов во многом способных формировать широкое общественное мнение.

А обыватели, в своем абсолютном большинстве, вообще практически не задумываются над теми общественными установками, которые они, тем или иным образом, приобретают в виде новых жизненных приоритетов от вождей своей нации.

Человек легко внушаем и все его моральный принципы, не составит труда вывернуть фактически наизнанку, при помощи наглядной агитации, а также книг и газет.

Преклонение перед напечатанным словом не более чем идолопоклонство в его современном виде.

Влияние доступное книге на человеческое сознание значительно шире и глубже любых устных проповедей прошлого.

Но наиглавнейшим вопросом является, то, а в каком именно направлении ведется обработка человеческой психики?

Опыт доказывает, что всякий реальный духовный рост, достигнутый исключительно за счет чтения хороших книг, требует от их читателя огромного интеллектуального напряжения и «кровавого пота» его души.

Что в корне отличается от пустого разглядывания красивых картинок бытия, нарисованных каким-либо великим мастером.

Другое дело, что человек хорошо знакомый с литературой в его быту может научиться, гораздо шире смотреть на мир, но это может случиться, только, если не ему не мешать увидеть его своими собственными широко раскрытыми глазами.

Но, однако ж, вычистить из людей всякую мораль, куда как легче, а также и значительно проще.

Надо всего лишь дать им (и совсем ведь не безвозмездно) взамен одной общепринятой на данный момент времени, другую, подкрепив все это общей тенденцией в обществе.

Хотя, по правде говоря, воззвания подняться на борьбу с неким злом, при этом приобретающим вполне конкретный, ужасающий лик - легче чем где бы то ни было, приживаются именно в государстве, страдающем лишаями вековой гнойной разобщенности.

Германия как раз таки и была именно такой вот страной.

Католический юго-запад и лютеранский северо-восток плюс к тому же огромное количество мелких княжеств долгое время враждовавших между собой из-за территорий.

Но все же фашистский режим не был самой жестокой и бесчеловечной диктатурой в истории 20 века.

Советская власть была намного беспрецедентнее и беспардоннее в ее заклятой лютости, как и в целом продуктивнее в хорошо ей отлаженной системе массового уничтожения своих сограждан, не принадлежавших не к какому национальному меньшинству.

У коммунистов был несколько иной принцип уничтожения людей, классовый и охватывал гораздо больший контингент, чем у нацистов.

Они их, кстати, всему и научили!

Без большевиков, нацисты никогда б не устроили еврейский геноцид или бы он не имел таких гигантских масштабов.

Большевизм просто был во много раз хитроумнее нацизма в сокрытии фактов своих злодеяний и творил дела на своей собственной территории, где он сам себе был и богом и судьей.

А все, потому что сталинизм не только создал систему взглядов на своих сограждан, попавших под гадкое определение нелюди (враги народа), но и превратил вождя в Господа Бога, вокруг которого вертелся, бесконечно урча от безумного удовольствия услужить ему весь остальной мир живых существ.

А Гитлер являл собой не более чем образ пророка высшей истины и ее всемогущим апостолом, но никак не богом воплоти.

Разница эта объяснялась тем, что так уж повелось на Руси испокон веков, что не было на ее земле Бога в социальной сфере жизни, акромя барина и его прихотей.

И если барин приказал мор устраивать, то да будет так и будут стоять на путях, хорошо охраняемые вагоны с зерном, объявленные «неприкосновенным стратегическим запасом».

Потому что так велено, а раз велено, то так оно и будет.

Сергей Снегов в своих "Норильских Рассказах" писал об этом так:

«"Ты срок тянешь, я - служу,- без злости разъяснил мне один вохровец - Распорядятся тебя застрелить - застрелю. Без приказа не злобствую". Думаю, если бы ему перед утренним разводом вдруг приказали стать ангелом, он не удивился бы, но неторопливо, покончив с сапогами, принялся бы с кряхтением натягивать на спину крылышки».

Добреть или звереть по приказу свойственно всем людям привыкшим, что они как роботы лишь выполняют чьи-либо властные приказы.

На Западе - это выглядит как влияние, но ничем по своей внутренней сути не разниться от развитого максималистского идеализма.

Однако в России было так, что народ был одурманен надеждами и готов был ради них убить своего самого близкого человека, а кого из чужих так и подавно.

Не надо все валить на каких-то иродов все злодеяния советского режима осуществлялись посредством самого русского народа!

Прагматизм большевиков - это следствие европейского влияния в духе целесообразности вместо обычной логики, включающей в себя какие-то чувства хотя бы даже и омерзения.

Вот она их душа, так четко обрисованная в «Бесах» Достоевского.

«Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой воле натуры, - о, конечно не иначе как ради "общего" или "великого" дела. Но и это было все равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию, выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель быть может был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и без всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении».

Убийство без мотива и ненависти есть признак смерти ближнего как человека, а превращение его в насекомое, которое давят без злобы просто, потому что оно у нас в доме лишнее.

И главное никаких укоров совести - сплошные иглы "заполненные героином" благоглупости всеобщего будущего счастья.

Голодомор, для объективного примера, это тоже следствие прагматичной политики государства извести как можно больше его сильных граждан, дабы прижать всю страну к своему коммунистическому ногтю.

Целые эшелоны с зерном были самым наисознательным образом отгорожены от крестьян, у которых, урожай был отобран в качестве платы за их ратный труд во благо их "доброго и справедливого" государства.

А оно считало, что ему все буквально по гроб жизни обязаны, а оно никому и никогда ничего лично и вовсе-то не было должно.

Сатрап СССР обобрал земледельцев до нитки и до последней кадки с тушеной капустой, и они за него должны были с голоду опухнуть, дабы он об них более мог бы уже не заботиться, так как они были его плохими гражданами всегда способными против него восстать.

А раз крестьянство было вечным очагом контрреволюции, то его следовало физически уничтожить и никаких гвоздей.

И на путях все так и стояли вагоны с зерном, ведь его было слишком много, и вывезти его все так за раз просто не имелось ни малейшей возможности.

Вот потому его и погрузили на платформы в мешках, выставив охрану, дабы голодные крестьяне его по домам не растащили.

Но впрочем, то было временным явлением, в конце концов, его все-таки вывезли и продали проклятым капиталистам.

А в это же самое время люди, в селах помирая без пищи, ели друг друга – и это ли не заслуга прекрасных, но намного опередивших свое время идей?

Ведь практика решает все и подминает под себя любую самую светлую и мудрую теорию, а также, в том числе и выделывает с ней, все, что ей только в голову взбредет.

Получилось, что свобода, равенство и братство оказались: свободой питания трупами и людоедством, единым тождеством перед гриппом от которого с голодухи померли миллионы и братством нищеты всеобщей разрухи как следствия кровопролитной гражданской войны.

Причем эта самая гражданская война есть неотъемлемая часть революции, и разнится только в количестве человеческих жертв. В Англии их было десятки тысяч, во Франции многие сотни тысяч, а в России миллионы.

На лицо явный прогресс и историческая последовательность, переходящая в ранг простого факта, где бы в Европе ни произошла революция, обязательно начинается гражданская война, причем это не война Севера с Югом, а та при которой ближайшие родственники подвергают друг друга мучительной смерти.

Причем не из-за эгоистических, шкурных интересов, а из-за воображаемых благ или в них полного неверия.

А кроме того утрачивается всякая мораль и люди доходят и до каннибализма.

И кто ж теперь сможет подсчитать, а сколько же именно человеческого мяса было съедено из-за треклятого большевизма на территории бывшего СССР?

Я думаю, что никто и никогда не сможет дать точный и исчерпывающий ответ на этот животрепещущий сонной артерией вопрос.

Все дело в том, что статистики никто толком не вел, а на кой ляд она большевикам была нужна?

На самих себя следственный материал собирать для будущего над ними же судебного процесса?

И это лишь поначалу для возникновения голода хватало вполне объективных, естественных факторов не связанных со злой волей кремлевских вурдалаков, мечтавших высосать всю кровь из вселенского буржуинства.

А затем, когда у них это все-таки не выгорело, к его полному и окончательному осуществлению, они, боясь света, все факты в сырую землю зарыли.

Так что, точные данные об убыли населения из-за коллективизации по тем или же иным причинам, никто так никогда и не узнает. А ведь «калекотивизация села» не была единственным побудительным поводом для людоедства в России.

Во времена голодных военных лет или в разбросанных по всей стране лагерях ГУЛАГа каннибализм не был таким, уж и экстраординарным явлением.

По сколь же многим селам в дикие 20-30ые года валялись обглоданные кости съеденных, причем, иногда еще и заживо людей.

А те звери, что превратили своих сограждан в первобытных людоедов, над ними так еще и посмеивались, жуя свои воистину королевские яства.

А крестьяне поначалу пытались съесть свою скотину лишь бы не отдавать ее за просто так в чужие руки. Я так думаю, что большевики им в отместку голодомор и устроили, чтоб они навсегда позабыли, как социалистическое имущество переводить.

Причем повсеместно, а не только на Украине тундрякам тоже за съеденного оленя срок давали.

Вот что пишет Андрей Платонов в его повести "Котлован".

"Остаточные, необобществленные лошади грустно спали в станках, привязанные к ним так надежно, чтобы они никогда не упали, потому что иные лошади уже стояли мертвыми; в ожидании колхоза безубыточные мужики содержали лошадей без пищи, чтоб обобществиться лишь одним своим телом, а животных не вести за собою в скорбь".

Все добро стало большевистским, то есть ранее оно было чьим-то еще, а теперь именем революции, оно безраздельно стало принадлежать ее самым активным деятелям, как и все остальное, включая и женскую честь.

Вот мелкий пример этой генеральной линии по-волчьему зубастой партии.

Андрей Платонов в своей повести "Котлован" пишет.

"- Ты, как говорится, лучше молчи!- сказал Козлов. - А то живо на заметку попадешь!..

Помнишь, как ты подговорил одного бедняка во время самого курса на коллективизацию петуха зарезать и съесть?

Помнишь? Мы знаем, кто коллективизацию хотел ослабить! Мы знаем, какой ты четкий"!

Большевики являли собой дикую породу городских выродков, но при этом все же были людьми более чем современными и зря их Кир Булычев в своем романе «Заповедник для Академиков» выставил в качестве тупых идиотов совсем ничего ни в чем не смыслящих, акромя своего мелкого блага или же в их до чего же бредовой идеологии.

Они всю эту канитель об освобождении от пут прошлого завели, естественно лишь затем дабы оправдать свои личные притязания на всеобщее добра и не для чего иного, чем это.

Но сказать, что они только в этом и разбирались, а во всем остальном были дурнями с печки слезшими, означает всякое отсутствие осознания того простого факта, что если таковы были низовые структуры, то это вовсе не означает, что такими же были и заправители всех дел в тогдашнем СССР.

Но именно эти периферийные работники чаще всего на глаза интеллигенции и попадались, производя при этом крайне невзрачное впечатление в смысле анализа своего интеллекта.

А вот партийные бонзы были людьми умными, но неразвитыми, а кроме того, они к тому же обильно закладывали за воротник и были далеки от народа, которого беспардонно обворовывали со всех сторон местные деятели.

А главные правители воровали в общегосударственных масштабах, отгребая себе все экономические ресурсы великой державы.

И это естественное следствие государственного переворота, когда старая идея правления отшвыривается за ненужностью, а вместо нее выставляется нечто новое заявляющее себя всеобщим благом во имя Аллаха или Карла Маркса значения вовсе не имеет.

Можно, конечно, сказать, что наличие самой по себе светлой идеи есть великое благо, а ее неумелое применение - это только неловкость тех, кто своим безумным оптимизмом слишком перестарался "ошпаривая не куриные яйца" народу, выводя его из беспамятства и темноты.

А ведь это беспардонная чушь!

Цивилизация и человечность, вещи, не привязанные друг к другу сверхпрочной неразрывной нитью.

Человечность могла беспрепятственно существовать и без цивилизации с самых незапамятных времен и вовсе нет таких причин, почему бы цивилизация точно также не смогла бы преспокойно и уверено обойтись без всякого сострадания к ближнему.

Потому как буквально любое развитие культуры идет вне самых смелых и отъявленно жестоких попыток по ее насильственному прививанию.

На Соломоновых островах больше не едят людей, но европейцы, добившиеся столь благостных перемен к лучшему, истребили канаков куда больше, чем те убили и съели своих врагов - вероятно, что и не за одну только тысячу лет.

Вот также оно было и с духовными ценностями индейской культуры.

Конкистадоры являлись худшими из всех возможных варваров, лишенных всяких сомнений и совести фанатиками святой веры, призванной очистить наш мир от всякого присутствия в нем дьявольской скверны.

Сколь многое еще зависит и от правильного истолкования идей приобретенных посредством всегда субъективного проникновения в мир добрых книг, в которых авторы часто лгут во имя одной лишь только радости читателя.

Причем доброта и добро не идентичны, а зачастую противоположные понятия.

Добро может быть и большевистским или же арийским, а доброта всеобща и потому вечна, как истина.

Но добро почерпнутое из книг часто способствует именно таковому ее восприятию, потому что авторы осознанно подчеркивают его принадлежность, а не оставляют его в виде возможности развития для всякого человека, а не только лишь того, кто изначально охарактеризован как положительный герой.

Об этом еще Гоголь в "Мертвых душах" писал.

"А добродетельный человек все-таки не взят в герои. И можно даже сказать, почему не взят. Потому что пора, наконец, дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово "добродетельный человек"; потому что обратили в лошадь добродетельного человека, и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека. Нет, пора, наконец, припрячь и подлеца. Итак, припряжем подлеца"!

А раз в большинстве литературных произведений нет крайне размытых границ, где кончается добро, а где начинается зло, то их использование в практической области жизни неправомочно и ведет лишь к напрасным страданиям, а не к свету и счастью.

Сергей Довлатов тоже говорит об этом, и он наш довольно известный современник, а не давно почивший классик былых времен.

Довлатов "Филиал"

"По-моему, — говорю, — литературе нельзя доверять свою жизнь. Поскольку добро и зло в литературе неразделимы. Так же, как в природе..."

Вот в этом-то все и дело, что у литературы много общего с природой, потому что там царствует закон целесообразности, и нет места гуманности, разумного добра к поверженному злу.

Там действуют законы не имеющее ничего общего с человеческими наработками духовности.

Природа мудра, но беспощадна и это ее право, но не человека со всей его ограниченностью, косностью его мышления и вздорностью его нелегкого характера.

Так что великий мир литературы, превращенный в некий шит и меч логического восприятия вселенной, есть не более чем злобная насмешка над истинно разумным восприятием действительности.

Литература при этом может быть прикладным орудием для существенного анализа реальности в ее общем, а не конкретном ключе, но при этом не может являться чем-то большим, нежели мерилом, инструментом, а не эталоном всегда непогрешимой истины.

Возведение ее в эти рамки приводит к сгущению туч фанатизма, а не нисшествию в этот мир света высших истин любви и счастья для всех.

Именно так и никак иначе!

Поскольку человек вполне может творить зло, руководствуясь принципами добра сознательно или бессознательно став на его сторону под флагом всеобъемлющего счастья для всех, а оно таким быть, просто не может.

Как правило, всякий, кто громче всех о нем кричит, более всего на свете желает заниматься политикой, а не решением чьих-то насущных проблем, но чтобы вникнуть в суть дела нужно для начала проникнуться идеей и лишь, затем можно будет заговорить от ее имени.

А сама по себе добрая идея ни от каких душевных низменных качеств вовсе не лечит, а скорее наоборот их еще и растравливает.

Так что в связи со всем вышеизложенным книги и настоящие не привязанные совсем ни к чему духовные ценности и сегодня могут прекрасно обойтись друг без друга в одной отдельно взятой человеческой душе.

Более того, иногда литература к тому же способна расширить сознание негодяя, предав его подлостям более изощренный и продуманный вид.

Например, когда кто-то пытается замазать свой грязный интерес к даме не его сердца, а того что находится несколько ниже самоубеждениями, что она просто не понимает в чем именно ее великое счастье.

Под этим соусом, он вполне может пойти на любую подлость, дабы посрамить своего более удачливого соперника.

А иногда и убивают по-хитрому, так что никакой суд впоследствии не грозит разве что где-то там на небесах!

А потом смело и без всякого укора совести смотрят в глаза родственникам погибшего, а ведь убить можно самыми разными способами, и многие из них неподсудны.

На каждые 100 тысяч образованных людей обязательно найдутся более сотни таких, что вполне осознанно послужили причиной смерти одного или более того нескольких человек. Это может быть и случайностью, хотел разобраться с одним, а вышло более одного, но из-за таких пустяков мало кто переживает.

А если взглянуть на количество личностей, что сознательно или тем более неосознанно, причинили кому-то безмерные страдания, то список выйдет выше крыши!

Но тут разница, а чья, то была задница!

Зачастую всеми почитаемый человек, совершивший безмерную подлость, останется для тех, кто с ним лично знаком порядочным и уважаемым членом общества.

Потому что лавры почета лучшая защита - от любых необоснованных обвинений.

Все эти вещи почти всецело (за довольно редким исключением) свойственны одним лишь только людям культурным и образованным, имеющим более чем здравое представление о культуре и книжной морали.

Книги - это ведь совсем не окно в некий мир высокой духовности, а пока что еще на наш сегодняшний день одни только осколки разбитого зеркала высших, однако ж в целом пока еще совсем недосягаемых истин.

Причем даже то, что мы на данный момент и можем хоть как-то постичь - далеко не всегда впитывается, становясь у нас воистину второй натурой.

Поскольку ничто не способно полностью и до конца заменить процесс воспитания в правильном ключе человеческой личности, начиная почти с самого ее зарождения.

Книга - это яркий (с красочными иллюстрациями собственного и авторского воображения) учебник, но он намного сложнее любой тригонометрии, так что выучить исключительно лишь по ней мораль, без живых учителей, практически невозможно.

Школа и окружающие каждого человека люди всегда оказывают на него куда как большее влияние, чем любые литературные изыскания на запыленных полках общественных или же частных библиотек.

Тем более что на них можно найти и принципиальное отрицание самой важности их возведения, как и крайней на то необходимости самого по себе всенародного образования.

Вот пример из всемирного классика Льва Толстого, который в его "Анне Карениной" распинает по всем статьям необходимость просвещения народа.

Причем используя при этом разные слова ради закабаления людей в их предрассудках о том, что главное - это всеобщее великое счастье, но к нему надо идти своей корыстной дорогой.

А ведь для развитых личностей все должно быть с точностью наоборот!

Но я никак не рассчитываю - это кому-либо доказать из тех для кого именно такое представление о жизни как раз таки и есть то, что им более всего по вкусу.

Вот слова Льва Толстого.

"Я думаю, что двигатель всех наших действий есть все-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги - не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным. Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, - я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь.

Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил. Для меня земские учреждения просто повинность платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.

- Позволь, - перебил с улыбкой Сергей Иванович, - личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.

- Нет! - все более горячась, перебил Константин. - Освобождение крестьян было другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки-дурачка: "Признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?" - "Ась?"

Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алешку-дурачка; ему казалось, что это все идет к делу.

Но Сергей Иванович пожал плечами.

- Ну, так что ты хочешь сказать?

- Я только хочу сказать, что те права, которые меня... мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрагивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешку-дурачка судить, - я не понимаю и не могу".

Да, конечно, участвовать в общественной жизни дело грязное и совсем непростое для всякого рода чистоплюев вот им по сей день, и занимаются те, кто никогда не забывают про собственный карман.

А так оно будет и впредь и до бесконечности пока не научится российская интеллигенции видеть этот мир в ином не прекраснодушном свете.

Причем благодушие к самим себе у нее зачастую сочетается с презрением к простым обывателям.

У Льва Толстого далеко не худшее отношение к простонародью.

Но, однако же, презрение к простому мужику в сочетании с тайной завистью к нему и к его сословию буквально само так и пышет из творчества графа Льва Николаевича.

А ведь если уж говорить о сильном влиянии со стороны художественной литературы, то легче всего оно приживается, давя на мозг, как раз таки, когда ведет во тьму предрассудков, а не к свету высших истин.

Вот еще пример из творчества Льва Толстого, где он расшатывает старые истины, но новое насаждает с явным чистоплюйским усердием дабы ни в чем таком грязном не запачкаться.

Лев Толстой "Война и Мир"

"Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему - закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью". Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то новое, всякий раз изумляла его. - "Я понимаю эту ложь и путаницу, думал он, - но как мне рассказать им все, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только не видеть ее. Стало быть так надо! Но мне-то, мне куда деваться?" думал Пьер. Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, - способность видеть и верить в возможность добра и правды, и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая область труда в глазах его соединялась со злом и обманом. Чем он ни пробовал быть, за что он ни брался - зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности".

А что поделаешь, если этот мир переполнен скверной и любое его серьезное улучшение никому чистых рук не сулит надо только отличать, где грязь, а где напрасная кровь.

Но это неприятно и самый быстрый путь естественно, что кровавый, а не грязный вот по нему-то идти как раз таки широко и светло, потому что всю грязную работу на себя возьмут другие люди, а мы только со светлой душой и мыслями подготовим для этого вспаханную почву.

Конечно, совсем не ради порабощения злом делались все эти воззвания к добру, но заблуждения праведников людям всегда обходились куда дороже, чем все злодейства упырей и вурдалаков рода людского.

Светлые намерения редко сбываются в их изначальной форме, ведь любые теоретические выкладки требуют длительной обкатки на практическом уровне.

Зато злые чаяния по поводу разрушения чего-то вконец опостылевшего приводят в восторг тех, кто хочет под видом разрушения старого его безмерно укрепить, но со своим всенепременным в нем участием.

Вот так оно и было с творчеством великого Чехова его достойные, светлые мысли прочно в русскую почву не осели, а его неразумные, плоские суждения послужили барабаном, бьющим в набат, вставайте, мол, люди против угнетения, а не против грязных скотов, что гребут своими лапищами народное добро, никак не поучаствовав в его возникновении.

Плохой помещик свое добро подрастеряет, а взяточник и вор на государственной службе наоборот разживется на том, что не имело к его интеллектуальным усилиям ровно никакого отношения.

Он ведь эти денежки неправедным путем нажитые своим потом и кровью не полил, а то и другое кроме всего прочего бывает и чисто в интеллектуальном виде.

Умный человек ведь может такое придумать, что целый край будет процветать, и его большой дом и удобства - это плата за его труд, а не нахапанное добро зачастую в ущерб "злу" общественного процветания.

Но Чехов, к примеру, об этом, наверное, просто не знал или же вовсе не хотел об этом ничего знать.

И вместо светлого, вечного, доброго он сеял логически плохо обоснованное неприятие окружающей действительностью и якобы имеющемся буквально всеобщим угнетением.

Конечно, он только выражал дыхание своего времени, держа руку на его пульсе и не более того.

Эти суждения являлись "слюнными выделениями" подгнившего в сутолоке грешного болтологией бытия. Великое горе от ума исходило от душ людей далеких от всякого позитивного интеллектуального труда вне рамок их профессиональной деятельности.

Очень много говорить было их прозаическим занятием в свободное от их интеллектуальных трудов тяжких - время.

Им было до чего же скучно жить на самом краю Европы, вдали от просвещенности и великих идей перевоплощения мира в некое иное качество.

Им хотелось именно в России воплотить в жизнь все, то, что сверкало своим мишурным блеском перед их ученым взором из тех самых кожаных кожухов тяжеленных фолиантов европейских философов.

Вместо того чтобы научить народ думать и читать им надо было его просветить высотами передовой европейской мысли.

И это не потому, что их сознанию было недоступно понимание простейших житейских истин.

Российские прекраснодушные идеалисты все понимали, причем до мельчайших его деталей, но не были готовы ни в чем поступиться своим основным принципом, не пачкаться ни в каком дерьме общественной жизни.

Этот постулат их существования был обусловлен их непримиримым стремлением к хорошему и светлому в ущерб здравому смыслу, верещащему чего-то про то, что так сразу хорошее можно найти только там, где к нему все уже давно готово, а иначе его надобно будет выуживать из клоаки застарелых общественных отношений никак не брезгуя лезть туда своими нежными ручками.

Судя по тому максимализму, что мне знаком кто-то скажет, а как же интеллигентный человек опустит свое чистое лицо в грязь, он же станет ее неотъемлемой частью?

Отвечаю, конечно, станет, если он в нее весь погрузиться, а если у него будут очень грязные руки, то это окажется только свидетельством того, что он такой же человек из народа, как и все остальные, а не бандит с чистыми дланями и с длинными, очень ухоженными ногтями.

Он ведь только пальчиком тычет, а тот, кому грязную работу за него выполнять завсегда отыщется.

Я считаю, что если руки отказываются марать грязью, то неминуемо от самого соприкосновения с грязной до тошноты стороной общественной жизни, они обязательно будут обагрены невинной кровью.

Чехов, Лев Толстой, Горький как раз таки и посеяли на русской почве семена именно таких вот представлений о мирском бытие, делающих дело и тех, что пожирают плоды чьих-то трудов праведных.

А оно, как и понятно, было хорошо усвоено общественным организмом, а вот тогда и всколыхнулась волна дикого насилия спровоцированного словесным поносом гениев литературы.

Вот как пишет об этом в его "Норильских рассказах" Сергей Снегов.

"И еще я думал о всевластии слов, с такой горечью объявленной пожилым человеком, лежавшим на соседней койке. Я вспомнил, что Мопассан когда-то писал, будто вся человеческая история для него - это набор сменяющих одна другую хлестких фраз. "Я не мир к вам на землю принес, но меч", "Кто ударит тебя в левую щеку, подставь правую",

"Пришел, увидел, победил", "Еще одна такая победа, и я потеряю все мое войско", "Мертвые сраму не имут", "Здесь я стою, я не могу иначе", "Если в этих книгах то, что в Коране, то они не нужны; а если то, чего в Коране нет,

то они вредны", "Все погибло, государыня, кроме чести", "Париж стоит обедни", "Пусть гибнут люди, принципы остаются", "Государство - это я!"...

Много, очень много фраз, ставших вехами истории, прав Мопассан. Но всевластие слова? Слово, из зеркала бытия ставшее организатором и командиром бытия? Не верю! Не могу, не должен поверить! Ибо страшно жить в мире, где жизнью командует слово, а не дело. Прав, тысячекратно прав Фауст, отвергнувший евангельское "Вначале было слово". Он сказал: "И вижу я - деяние в начале бытия". Да, именно так, деяние, а не слово! Слово как было, так и остается зеркалом совершившегося действия".

Великий талант русских классиков, к тому же еще и выхолощенный вековыми унижениями простого народа, собственно, и позволил росткам иберийского абсолютизма прижиться на русской почве, а далее прорости дав вполне соответствующие всходы.

Вот конкретный тому пример.

Чехов "Невеста"

"- И как бы там ни было, милая моя, надо вдуматься, надо понять, как нечиста, как безнравственна эта ваша праздная жизнь, - продолжал Саша. - Поймите же, ведь если, например, вы, и ваша мать, и ваша бабулька ничего не делаете, то, значит, за вас работает кто-то другой, вы заедаете чью-то жизнь, а разве это чисто, не грязно"?

А на самом-то деле борьба с бездельниками дело не грязное и Чехов выбрал себе наиболее удобную среду для выявления общественных пороков!

Вот если б он громогласно глаголил про взяточников и казнокрадов - это б его безмерно испачкало с ног до головы, как порицаниями так и ненавистью, да и само по себе это занятие ужасно мерзкое от него ведь так плохо пахнет.

А Лев Толстой, к примеру, был готов хоть на сеновале, на свеженьком сене валяться и быть простым мужиком, но барин этого делать не должен, потому что это создает у народа нездоровые иллюзии.

Простонародность интеллигенции в этой области крайне вредна, потому что в некоторых аспектах она должна во всем возвышаться над народом, так как именно это и обеспечивает порядок государстве, где каждый должен твердо знать свое место.

Главной общественной задачей для всякой интеллигенции является искреннее на своем рабочем месте отстаивание интересов народа.

То же самое касается и разумного управления рабочими кадрами, поскольку человек, имеющий за свой труд достойную оплату для разумного работодателя куда предпочтительнее чем тот, кого можно обобрать до нитки выжимая из него все соки Поскольку давая ему лишь то без чего он просто не сможет, продолжить свое скотское существование значительно улучшить производительность и емкость производства просто не выйдет.

Если не платить одному хорошо, можно платить двум плохо, а работы они сделает меньше и хуже, а общая их зарплата окажется несколько выше, чем-то, что надо было бы заплатить кому-то одному.

Вот что писал по этому поводу гениальный по вдохновению писатель Лев Толстой в его романе "Война и мир".

"Вот уж нисколько: никогда и в голову мне не приходит; и для их блага вот чего не сделаю. Все это поэзия и бабьи сказки, - все это благо ближнего. Мне нужно, чтобы наши дети не пошли по миру; мне надо устроить наше состояние, пока я жив; вот и все. Для этого нужен порядок, нужна строгость... Вот что!" - говорил он, сжимая свой сангвинический кулак. "И справедливость, разумеется, - прибавлял он, - потому что если крестьянин гол и голоден, и лошаденка у него одна, так он ни на себя, ни на меня не сработает".

Но то хозяин, у него хозяйство-то под боком, а не вся большевицкая власть, дающая одни только советы.

В экономической сфере всякая власть зачастую достаточно глупая ведь ей зачастую движут сиюминутные, меркантильные интересы, а не большие и общественные.

Она может ими только прикрываться как фиговым листочком, но деньги у нее чужие и она их тратит не по уму и сердцу, а как ей только в голову взбредет.

Однако чем менее интеллигенция пачкает свои чистые длани всегда грязной общественной деятельностью, а тем более чем больше она марает чистые листы бумаги своим полным и упорным неприятием окружающей ее действительности, тем скорее такое государство рискует оказаться в яме с мерзкими нечистотами.

Это никакое не ерничанье, а всего-навсего простой и естественный факт.

Однако ж если кому на свой народ вовсе не плевать, то человек достойно мыслящий вполне может принять участие в общественном движении, требующего от правительства предоставить наиболее достойным представителям простого народа возможность приобрести самое наилучшее из всех какое только окажется возможно - высшее образование.

Именно в этом и заключался положительный опыт Петра Первого и Михайло Ломоносова.

Но это разумное начинание было не в чести в последующем 19 столетии.

Лев Толстой предлагает интеллигенции смешиваться с толпой, а оная от таких дел только наглеет и лезет править своей судьбой, совсем ничего в управлении не понимая.

Как же тогда первобытности не возродиться?

Вот поэтому большая часть слов Льва Толстого про простой народ и поспособствовало одному лишь его полному закабалению в старых рамках средневековья, а не его вызволению из оков нищеты и извечного рабства.

Но вполне возможно, что он к этому не очень-то стремился, а просто желал некой справедливости в ее чисто абстрактной, лишенной конкретного содержания форме.

Вот пример его обиходного отношения к русскому мужику тоже из "Анны Карениной".

"- Рабочие не хотят работать хорошо и работать хорошими орудиями. Рабочий наш только одно знает - напиться, как свинья, пьяный и испортит все, что вы ему дадите. Лошадей опоит, сбрую хорошую оборвет, колесо шинованное сменит, пропьет, в молотилку шкворень пустит, чтобы ее сломать. Ему тошно видеть все, что не по его. От этого и спустился весь уровень хозяйства. Земли заброшены, заросли полынями или розданы мужикам, и где производили миллион, производят сотни тысяч четвертей; общее богатство уменьшилось. Если бы сделали то же, да с расчетом..."

Но если расчет - это то, что предлагает Лев Толстой, то это скорее занятие, связанное с праздностью его ума, чем с истинным величием его интеллекта.

Ведь у умного барина не может быть каких-либо иллюзий насчет того, что выйдя в поле с косой, он заслужит уважение со стороны мужиков, ему надо было их заинтересовать в финансовом смысле и это сделало бы свое дело.

А точно также бить по карману за глупость, но это требует грязных мелочных дрязг, а у нас, видите ли, душа поэта и ничего другого кроме как взять косу и идти ей орудовать в поле нам просто-таки не остается.

А ведь нормальный метод хозяйствования, при котором все стоит на корыстном личном интересе, и который, кстати, и дураку понятен, кроме всех прочих его достоинств еще и выгоден.

Так что можно было рассчитывать, что и другие последуют его примеру.

Просто надо было действовать приказным методом, поощряя "кусочком сахара" и наказывая лишением обеда за невыполнение данных барином распоряжений.

Уговорами выходит одно лишь только зло и разобщенность плодить, но этого ни Левины, ни Толстые не понимают, потому что живут сами собой и их благополучием, а о том, что народ живет хуже, вспоминают только тогда, когда речь идет об его преображении в неком ином облике, ближе к их сияющему аристократизму всецело отделяющих их от серой массы бездушных как скотина холопов.

Надо было заново их с малолетства воспитывать, а не щеголять перед ними лучшим чем они знанием сельского хозяйства!

А то ишь чего Лев Толстой удумал, так еще и другим этот метод в идиотское пользование передал.

На лошади и на необразованном рабочем надо ездить и показывать им обоим, в какую сторону им держать путь, но стоять перед лошадью и биться с ней, объясняя ей, что иноходью скакать неправомерно, а надо скакать как все остальные, правильные кони - занятие не для разумного человека.

Причем с рабочим оно, то же самое и надо просто позаботиться о воспитании будущего поколения, а все эти разговоры с мужиками, которые вел Левин это не коту под хвост, а быку на рога.

Вот пример из той же "Анны Карениной" ЧЕГО ВЫХОДИЛО ОТ "ВРАЧЕВАНИЯ МУЖИЦКИХ УМОВ"

«Другая трудность состояла в непобедимом недоверии крестьян к тому, чтобы цель помещика могла состоять в чем-нибудь другом, кроме желания обобрать их сколько можно. Они были твердо уверены, что настоящая цель его (что бы он ни сказал им) будет всегда в том, чего он не скажет им. И сами они, высказываясь, говорили многое, но никогда не говорили того, в чем состояла их настоящая цель».

Конечно, у них было здоровое недоверие! Ты сначала человека научи хоть чему-то, как ему быть пусть и немного тобой и лишь, затем с ним на равных разговаривай!

А то ведь он ничего не понимает из тех вещей, что ему говорят, а если что и понимает, то не верит в то, что и ему, в конце концов, это тоже окажется хоть как-то выгодно.

Вот так оно в целом, а не только в каких-то частностях.

Разница между трудным подъемом и слишком уж легким спуском до того ж велика и тяжка для каждого, кому с детства не внушили, что взлет это благо, а падение пропасть.

Вот они и прозябают в своей луже и рады этому обстоятельству, а всякий кто их подымает из нее, предвещая тяжкий интеллектуальный труд для них как враг, так и несусветная скотина.

А вот того кто призывает их к близкому счастью в которое им надо всего-то только поверить и кишки выпустить тем, кто их столь долго в прошлом притеснял, они поймут с полуслова.

Так что выходит, что нет лучшего средства для привлечения великого множества людей, чем сыр в мышеловке, а правильные мысли - это жужжание мухи над ухом и не более того.

Я имею в виду, прежде всего, силу агитационной критики изложенной на бумаге не бесталанным человеком, а не учебники или любую иную профессиональную литературу.

Но она развитию нравственных идей никак не способствует, но зато ее планомерное изучение приводит к более полному развитию личности, а когда человек становится в целом грамотнее с ним и о морали поговорить вовсе не грех.

Книги по усовершенствованию знаний должны быть доступны каждому по своему общему стилю, дабы любой человек мог понять, о чем в них собственно вообще идет речь.

Популяризация науки - это святое дело, а особенно если она не касается инструкций как в кустарных условиях изготовить сильное взрывчатое вещество.

Всякий работник должен знать какая от всех совершаемых им действий будет реальная польза, а вот для этого ему необходимо образование пусть и самое начальное.

Если мужик в мудреной книжке хоть что-либо понял, то он бы уже точно твердо осознал, что это не его барин сам все придумал, а об этом кто-то за тысячу верст от него уже давным-давно написал.

В этом непросто огромная разница, а сама суть правильного подхода к прогрессу во всех сферах нашей жизни.

Но Лев Толстой об таких вещах не думал он, когда писал "Анну Каренину" считал, что не бывать России в ее старом облике, ему надо было ее во всем переиначить... а главное приблизить высоколобых людей к народу...

Вот как оно получается книга замечательная высокодуховная, а вреда от нее...

Ведь возражает же граф Лев Николаевич против народного образования, а это с его стороны был великий грех.

Вот его слова из той же одноименной "Анны Карениной".

"Но я все-таки не знаю, что вас удивляет. Народ стоит на такой низкой степени и материального и нравственного развития, что, очевидно, он должен противодействовать всему, что ему чуждо. В Европе рациональное хозяйство идет потому, что народ образован; стало быть, у нас надо образовать народ, - вот и все.

- Но как же образовать народ?

- Чтоб образовать народ, нужны три вещи: школы, школы и школы.

- Но вы сами сказали, что народ стоит на низкой степени материального развития. Чем же тут помогут школы?

- Знаете, вы напоминаете мне анекдот о советах больному: "Вы бы попробовали слабительное". - "Давали: хуже".

- "Попробуйте пиявки". - "Пробовали: хуже". - "Ну, так уж только молитесь богу". - "Пробовали: хуже". Так и мы с вами. Я говорю политическая экономия, вы говорите - хуже. Я говорю социализм - хуже. Образование - хуже.

- Да чем же помогут школы?

- Дадут ему другие потребности.

- Вот этого я никогда не понимал, - с горячностью возразил Левин. - Каким образом школы помогут народу улучшить свое материальное состояние? Вы говорите, школы, образование дадут ему новые потребности. Тем хуже, потому что

он не в силах будет удовлетворить их. А каким образом знание сложения и вычитания и катехизиса поможет ему улучшить свое материальное состояние, я никогда не мог понять. Я третьего дня вечером встретил бабу с грудным ребенком и спросил ее, куда она идет. Она говорит: "К бабке ходила, на мальчика крикса напала, так носила лечить". Я спросил, как бабка лечит криксу. "Ребеночка к курам на насесть сажает и приговаривает что-то".

- Ну вот, вы сами говорите! Чтоб она не носила лечить криксу на насесть, для этого нужно... - весело улыбаясь, сказал Свияжский.

- Ах нет! - с досадой сказал Левин, - это лечение для меня только подобие лечения народа школами. Народ беден и необразован - это мы видим так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит. Но почему от этой беды - бедности и необразования - помогут школы, так же непонятно, как непонятно, почему от криксы помогут куры на насести. Надо помочь тому, от чего он беден.

- Ну, в этом вы по крайней мере сходитесь со Спенсером, которого вы так не любите; он говорит тоже, что образование может быть следствием большего благосостояния и удобства жизни, частых омовений, как он говорит, но не умения читать и считать...

- Ну вот, я очень рад или, напротив, очень не рад, что сошелся со Спенсером; только это я давно знаю. Школы не помогут, а поможет такое экономическое устройство, при котором народ будет богаче, будет больше досуга, - и тогда будут и школы".

Своим философам надо было больше доверять, чем иностранным!

А то развели, понимаешь ли, на русской земле философскую прозападную богадельню, так ведь можно было и весь мир одним медным тазиком накрыть.

Книги - это огромное зло, если люди при их помощи как фиговым листочком прикрываются от неприятной им социальной действительности.

А ведь Львом Толстым люди зачитывались буквально как "Евангелием", что было крайне неразумно!

А между тем другой боевой офицер Деникин, не удалившийся от всех забот и тревог в свое имение в его книге "Очерки русской смуты" прямо пишет об прямых и косвенных причинах застоя в русском обществе его времени.

"С другой стороны, армия представляла из себя плоть от плоти, и кровь от крови русского народа. А этот народ в течение многих веков того режима, который не давал ему ни просвещения, ни свободного политического и социального развития, не сумел воспитать в себе чувства государственности, и не мог создать лучшего демократического правительства, чем то, которое говорило от его имени в дни революции".

Но разве было какое-либо дело революционерам от революции до конкретных задач, которые надо было решить в России для ее подлинного процветания?

В тех книгах, что они читали, и писали, не было места практическому светлому разуму, а только его абстрактной донельзя тени, которая будучи удлинена подходящими к тому обстоятельствами может достигнуть, в том числе и третьего тысячелетия.

Однако без существования человечества или его полного одичания ничего из намеченного светлыми мечтами о будущем осуществиться не сможет.

Вот что предрекает ему Джек Лондон в его антиутопии "Алая чума"

"Алая Чума пришла в 2013 году. Господи, подумать только! Минуло уже шестьдесят лет, и я единственный, кто остался в живых с тех времен".

Литературу в случае некой смертельной эпидемии, что загонит в гроб все человечество очень охотно станут читать крысы, и я думаю, что с большей пользой для себя чем это делаем мы.

Зато как красиво в ней создается иллюзия жизни вместо ее действительного бытия, как о том писал тот же всем известный граф Лев Николаевич в его небезызвестной "Анне Карениной".

"На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любовавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он бы сам сел в эту лодочку. Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, - надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что под ногами вода и надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это легко, а что делать это хотя и очень радостно, но очень трудно".

Вот в этом и заключается та основная разница между тем, кто творит и тем, кто радостно поглощает плоды его трудов.

И у последних весьма во всем правоверных иногда затем заметна тенденция к праведному гневу или всепрощению в полной зависимости от сложившейся на тот момент в обществе конъюнктуры.

Так что, как бывает, злом и жестокостью наслаждаются затем сердца, когда видят поверженное зло или же с точностью до наоборот, в тот момент, когда надо бы проявить строгость, они вдруг переполняются до кроев великим и безмерным человеколюбием к ближнему согрешившему вроде бы как только совсем нечаянно, ненароком.

Вот пример тому из "Записок борона Врангеля"

"В то время как на фронте не прекращались ожесточенные бои, в тылу армии постепенно налаживался мирный уклад жизни. В городе открылись ряд магазинов, кинематографы, кафе. Царицын ожил. Первое время имели место столь свойственные прифронтовым городам картины разгула тыла, скандалы и пьяные дебоши. Однако, учитывая все зло, могущее явиться следствием этого, я, не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие в самом корне. Воспользовавшись тем, что несколько офицеров во главе с астраханским есаулом учинили в городском собрании громадный дебош со стрельбой, битьем окон и посуды, во время которого неизвестно каким образом пропала часть столового серебра, я предал их всех военно-полевому суду по обвинению в вооруженном грабеже. Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни через расстреляние, а остальных - к низшим наказаниям. Несмотря на многочисленные обращенные ко мне ходатайства губернатора, астраханского войскового штаба и ряда лиц, приговор был приведен в исполнение и соответствующий мой приказ расклеен во всех общественных и увеселительных местах города. После этого случая пьянство и разгул сразу прекратились".

А вот если насильно приобщать людей к высшим ценностям, то у них невольно куда-то западает свойственное человеческой натуре самопожертвование ради своего ближнего.

Не то чтобы его причиной был какой-то мифический альтруизм!

Нет и тысячу раз нет ему причиной развитый эгоизм, всего навсего выходящий за рамки животного дрожания за свою собственную шкуру.

Но определенного рода литература распинает душу человека на кресте, заставляя его поверить в некие высшие ценности, находящиеся вне пределов его сознания и чувств.

Результат зачастую будет обратен желаемому, именно этим большевики и создали массовое бегство с позиций в 1941, хотя возможно, что они о чем-то таком догадывались и потому поставили позади воюющих частей пулеметы, отстреливая своих.

Все дело было в абстрактном, а не в конкретном, если б приказ ни шагу назад выглядел, как «не отдадим врагу не одного нашего, города, ни одного нашего села, он выглядел бы совсем иначе.

Просто за землю костьми лечь – это призыв муравьиной королевы ее безропотным защитникам – безмозглым насекомым.

А разумное геройство во время общей паники вообще нонсенс, потому что человек животное стадное.

Во время разгула анархии выходит наружу самое исподнее в человеческой натуре и главное, что должна была прививать литература, так это умение подавить бесчеловечность, отсекая ее корни, не проливая при этом реки крови невинных жертв.

Приучить к этому могли бы великие писатели 19 столетия, но они самоустранились от этой архиважной задачи еще и подлив масло и в без того великий пламень человеческих страстей.

Надо же было Льву Толстому, выдавливая раба наружу, делать рабство всеобщим внешним фактором!!!

Действовать иначе было бы нелегко, правильная дорога всегда тяжела и трудна для всякого идущего по ней.

Также как и жить своим умом, а не сердцем, или чужими мудрстваниями всецело оторванными от русской почвы.

Но тогда б пришлось не только раба выдавливать, но и идти против течения, что гораздо тяжелее, чем во всем ему следовать.

Однако в этом тоже проявляется рабство большой души, а Лев Толстой зачастую интуитивно следовал за пороками своего века, как впрочем, и другие деятели добра его подлинно великой страны, но только вот что ж тут поделаешь без царя в голове.

Ведь мог же Лев Николаевич побеспокоиться и куда поболее других о бескровном преодолении барьера разнузданной дикости, той другой Россией…

А то она ж себе чуть хребет не сломала возле самого финиша, который мог бы ее возвеличить в другом не имперском плане?

Деникин в его книге "Очерки русской смуты" пишет о том, во что обошлась интеллигенции в России великая любовь к самой себе в ее европейской утонченности и нежной ласке к красивым мыслям и делам.

"Одно бесспорно, что аграрная реформа запоздала. Долгие годы крестьянского бесправия, нищеты, а главное, - той страшной духовной темноты, в которой власть и правящие классы держали крестьянскую массу, ничего не делая для ее просвещения, - не могли не вызвать исторического отмщения".

А все от желания не пачкаться ни в какой грязи, но зато жить в единении с природой!

Чехов в его рассказе "В родном углу" раскрывает полностью и до конца данное стремление российской интеллигенции.

"О, как это, должно быть, благородно, свято, картинно — служить народу, облегчать его муки, просвещать его. Но она, Вера, не знает народа. И как подойти к нему? Он чужд ей, неинтересен; она не выносит тяжелого запаха изб, кабацкой брани, немытых детей, бабьих разговоров о болезнях. Идти по сугробам, зябнуть, потом сидеть в душной избе, учить детей, которых не любишь, — нет, лучше умереть! И учить мужицких детей в то время, как тетя Даша получает доход с трактиров и штрафует мужиков, — какая это была бы комедия! Сколько разговоров про школы, сельские библиотеки, про всеобщее обучение, но ведь если бы все эти знакомые инженеры, заводчики, дамы не лицемерили, а в самом деле верили, что просвещение нужно, то они не платили бы учителям по 15 рублей в месяц, как теперь, и не морили бы их голодом. И школы, и разговоры о невежестве — это для того только, чтобы заглушать совесть, так как стыдно иметь пять или десять тысяч десятин земли и быть равнодушным к народу. Вот про доктора Нещапова говорят дамы, что он добрый, устроил при заводе школу. Да, школу построил из старого заводского камня, рублей за восемьсот, и «многая лета» пели ему на освящении школы, а вот, небось, пая своего не отдаст, и, небось, в голову ему не приходит, что мужики такие же люди, как он, и что их тоже нужно учить в университетах, а не только в этих жалких заводских школах".

Вот не понимал Чехов, что естественное состояние души человека - это его сельская среда и то чем он живет и есть неразрывная связь с природой.

Надо было ему все переменить создать искусственно счастливого человека с ценностями иными, чем тот самый простой крестьянин. Ведь ему же нужен был некто иной озаренный зарей возвышенных идей где-то мелькнувших на горизонте, но еще далеких как мираж в пустыне.

Его не устраивало, что мужики будут учиться в школах, ему подавай каждому по университетскому образованию, разумеется, что ради равноправия, а не просто так.

А между тем писатель Куприн приводит истинный пример, как тяжело людям выходить на дорогу знаний, где все им внове и крайне непонятно как там и чего.

Куприн "Олеся"

"Ярмола никак не мог представить себе, почему, например, буквы "м" и "а" вместе составляют "ма". Обыкновенно над такой задачей он мучительно раздумывал минут десять, а то и больше, причем его смуглое худое лицо с впалыми черными глазами, все ушедшее в жесткую черную бороду и большие усы, выражало крайнюю степень умственного напряжения.

- Ну скажи, Ярмола, - "ма". Просто только скажи - "ма", - приставал я к нему. - Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так. Ну, говори - "ма"...

Тогда Ярмола глубоко вздыхал, клал на стол указку и произносил грустно и решительно:

- Нет... не могу...

- Как же не можешь? Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто - "ма", вот как я говорю.

- Нет... не могу, паныч... забыл..."

А между тем этот самый человек с лесом и землей был на ты и знал многое из того, что даже профессору ботанику подчас не всегда было известно.

Я не думаю, что мы за двести лет стали сильно умнее, а вот посади за компьютер Ломоносова в его зрелые годы, а он великим человеком был, но с компьютером и через десять лет с ним знакомства вряд ли, что смог бы еще делать, кроме как набирать простенькие тексты, стуча пальцами по клавишам.

То же самое будет и с любым из нас перенесенным лет на пятьсот в будущее от тамошней техники нас будет бросать в дрожь почище, чем миссис Хадсон от почты Шерлока Холмса, но все дело в общем развитии, а не в умственных качествах какого-либо человека.

Но проблема, то, как раз в том и состоит, что некоторые верят, что можно все видоизменить в один день, не тратя на это силы целого поколения.

Но откуда ж взялась-то на Руси вся эта тяга к быстрому преобразованию и отмене всех тягот прежнего бытия?

А все естественно от книг европейских авторов огненосцев нового света в старой обыденной тьме.

Но все ж таки в России все эти благоглупости были к тому же еще и утрированы, а также несколько извращены их буквальным пониманием.

Похоже на то, что Чехов желал, чтобы рабочие и крестьяне учились в университетах, а интеллигенция пол подолом протирала, чтобы из народа не выделяться.

Это тенденция прослеживается не в одном его произведении и потому не может быть случайностью.

И в этом он видит тот крест, который должны нести люди развитые, дабы наступило всеобщее благоденствие.

Все должны трудиться и все должны быть полезны обществу - это два конца одной и той же острой палки.

А вот то, что действительно главнее всего так – это, то чтобы на важных государственных должностях не сидели взяточники казнокрады, а тупицы и невежды силовыми структурами не командовали вот про это в творчестве Чехова, мне лично, почти ничего не попадалось.

У него может, есть чего-то еще кроме четырех юморесок "Мелюзга" "Надлежавшие меры" "Разговор человека с собакой" «Ушла» но об таких вещах надо было писать целые повести и именно в этом аспекте и надо было обличать российское общество, а не отыгрываться на бездельниках и не склонять людей интеллектуального труда к труду физическому.

Ведь оный вовсе не облагораживает душу человека и самое жуткое социальное явление с ним неразрывно связанное, это когда результат общего труда нагло разворовывается, так как кругом взяточничество, кумовство, невежество чиновников в делах, которыми они заправляют.

Вот кого бы Чехову пронзить своим острым гусиным пером, так нет, ему бездельники досаждают своей праздностью.

А такие его рассказы как «Неприятность» и «Шило в мешке» погоды вовсе не делали!

Вот еще пример из его позднего творчества.

Чехов "Невеста"

"Вчера Саша, ты помнишь, упрекнул меня в том, что я ничего не делаю, - сказал он, помолчав немного. - Что же, он прав! бесконечно прав! Я ничего не делаю и не могу делать. Дорогая моя, отчего это? Отчего мне так противна мысль о том, что я когда-нибудь нацеплю на лоб кокарду и пойду служить? Отчего мне так не по себе, когда я вижу адвоката, или учителя латинского языка, или члена управы? О матушка Русь! О матушка Русь, как еще много ты носишь на себе праздных и бесполезных! Как много на тебе таких, как я, многострадальная"!

Вот уж действительно слезы в три ручья как у Ярославны ей-богу!

А ведь наличие людей проживающих свое состояние в западном мире нисколько не мешает ему процветать.

Да, имеются там такие люди, что получили солидное наследство, и тихо его проживают.

Кроме того там хватает профессиональных безработных живущих за счет государства всю свою жизнь.

В России были такие растяпы, что проматывали свое состояние под чистую в самый короткий срок и делали это с шиком и помпой, но некоторые области совсем не из-за этого временами голодали.

Причину их страданий полновесно описал Салтыков-Щедрин в его книге "История одного города"

"Не то что в других городах, - с горечью говорит летописец, - где железные дороги не успевают перевозить дары земные, на продажу назначенные, жители же от бескормицы в отощание приходят".

Это отнюдь не злая сатира, часто привирающая ради красного словца, а истинное положение вещей.

А переход денежных средств из беспутных рук в путные - дело вовсе не страшное для самих средств как таковых, если герой рассказа Куприна Гуга Веселов (именно так назывался и сам рассказ) всего лишился, от этого само дело не страдало, а может еще только и выигрывало.

Вот отрывок из этого произведения Куприна.

"Встречался я с ним, правда, очень редко, еще в то время, когда он проедал и пропивал несколько наследств: дядино, мамино, папино, тетино, двоюродных бабушек,— наследств, в виде каменных домов с суточными номерами, трактиров, торговых бань, даже чуть ли не публичных заведений. Много рассказывали в городе, а иногда и в печати об его диковинных, чисто по-русски несуразных кутежах, в которых смешивались остроумие с жестокостью, грязь с изысканностью, издевательство с трогательными порывами".

Но то все к делу ведь не относится и питейные заведения всего мира полны всякого рода гуляками часто через - это теряющих не только свое человеческое достоинство, но и имеющиеся у них достояние, однако это не беда для общества в целом.

Страшной бедой для всякого государства является абсолютное безверие, а также коррупция и своеволие из-за отсутствия четкого контроля центральной власти над мелкими ее наместниками на местах, что при таких делах становятся царьками и только от их благоволения зависит благоустройство тех или иных бед и тяжб простых смертных.

А производное всему этому темнота духа, передаваемая из поколение в поколение от отца к сыну вечная тягомотина своего родного угла как венца всему творению божьему.

И именно воровство и коррупция невиданных нигде более кроме как в России масштабов послужили причиной многих бед, но никак не наличие праздных людей, которые не могли бы при всем желании вместить в себя за раз более одного обеда или же ужина.

Не в них было, собственно, дело, а в зажравшихся чиновниках, которые могут иметь золотых украшений, так чтобы хватило на сотню пальцев рук и ног и все им будет только мало...

Безразмерная алчность и неразборчивость в средствах по достижению средств к достатку во всем до чего только дотянуться руки никогда не волновала ни Чехова, ни Льва Толстого, ни даже Достоевского.

Им бы все с идеалами в чехарду играть, а они милые все заблудшие души на свет божий и выведут.

В сплошном розовом тумане их радужных надежд, а также в алмазном блеске святых истин тонет всякое здравое начало. Причем в особенности - это происходит, когда они из полуразумной плохо обдуманной логически теории превращаются в назойливое руководство к действиям в обыденной практике бытия.

Между Чеховым и Булгаковым была одна крайне существенная разница.

С одной стороны оба они идеалисты вот только совершенно различного толка.

Чехов идеалист выражает общее мнение определенного круга людей и справедливо рассчитывает на то, что они это оценят и превознесут его до самых небес именно за то, что он так точно отобразил их чаяния и мысли.

Заодно быть может и от туберкулеза излечат, приложив к этому все силы их души.

А Булгаков идеалист пишет, находясь весь в страхе и тревоге, как бы его за все его труды не услали на Соловки или вообще не применили б к нему высшую меру социальной защиты.

Но все равно он преодолевает липкую подлость одержимости боязни за свою шкуру и пишет в книгах, то, что он думает о своей эпохе, совершенно не рассчитывая на какие-то лавры, а, только надеясь уберечься от преследований власти.

Чехов идеалист жаждет насилия и принуждения над неправедно живущими людьми.

Булгаков идеалист этого не требует, а только возмущается существованием определенных социальных явлений, не требуя при этом уничтожать кого бы то ни было физически.

Или уж во всяком случае, не так уж и глумиться над чьей-то смертью и не подчеркивает в конце повествования явное желание героя самому повеситься на уличном фонаре.

Так как оно было в рассказе Чехова "В Москве"

Это совсем не одно и то же, а кроме того разница между ними еще и в том, что Булгаков не видит мир черно белым, а такой идеализм весьма полезен.

А к тому же самодовольное тщеславие российской интеллигенции тоже подарок Чехова его многочисленным читателям и почитателям его великого таланта!

Вполне возможно, что генерал Деникин издал свою "Московскую директиву" находясь под явным влиянием творчества пьес позднего Чехова, где он насаждает гниль и убеждает всех рваться в Москву за исполнением всех своих желаний.

Генерал Деникин, наверное, сам не знал, как это на него нашло все силы бросить на Москву, но ясное дело "закодировал" его Антон Палыч своими инсинуациями об отъезде в столицу, как и все его ближайшее окружение.

Кроме того поздний Чехов оказал вредное расхолаживающее влияние на душу его читателей и там, где надо было прикрикнуть или же повесить нескольких зарвавшихся дебоширов ничего сделано не было.

Вот что пишет об этом Барон Врангель в его "Записках"

"На заседание Краевой Рады прибыл, кроме генерала Покровского и полковника Шкуро, целый ряд офицеров из армии. Несмотря на присутствие в Екатеринодаре ставки как прибывшие, так и проживающие в тылу офицеры вели себя непозволительно распущенно, пьянствовали, безобразничали и сорили деньгами. Особенно непозволительно вел себя полковник Шкуро. Он привел с собой в Екатеринодар дивизион своих партизан, носивший наименование "волчий". В волчьих папахах, с волчьими хвостами на бунчуках, партизаны полковника Шкуро представляли собою не воинскую часть, а типичную вольницу Стеньки Разина. Сплошь и рядом ночью после попойки партизан Шкуро со своими "волками" несся по улицам города, с песнями, гиком и выстрелами. Возвращаясь как-то вечером в гостиницу, на Красной улице увидел толпу народа. Из открытых окон особняка лился свет, на тротуаре под окнами играли трубачи и плясали казаки. Поодаль стояли, держа коней в поводу, несколько "волков". На мой вопрос, что это значит, я получил ответ, что "гуляет" полковник Шкуро. В войсковой гостинице, где мы стояли, сплошь и рядом происходил самый бесшабашный разгул. Часов в 11 - 12 вечера являлась ватага подвыпивших офицеров, в общий зал вводились песенники местного гвардейского дивизиона и на глазах публики шел кутеж. Во главе стола сидели обыкновенно генерал Покровский, полковник Шкуро, другие старшие офицеры. Одна из таких попоек под председательством генерала Покровского закончилась трагично. Офицер-конвоец застрелил офицера Татарского дивизиона. Все эти безобразия производились на глазах штаба главнокомандующего, о них знал весь город и в то же время ничего не делалось, чтобы прекратить этот разврат".

И далее

"Казавшийся твердым и непреклонным, генерал Деникин в отношении подчиненных ему старших начальников оказывался необъяснимо мягким. Сам настоящий солдат, строгий к себе, жизнью своей дававший пример невзыскательности, он как будто не решался требовать этого от своих подчиненных. Смотрел сквозь пальцы на происходивший в самом Екатеринодаре безобразный разгул генералов Шкуро, Покровского и других. Главнокомандующему не могли быть неизвестны самоуправные действия, бесшабашный разгул и бешеное бросание денег этими генералами. Однако, на все это генерал Деникин смотрел как будто безучастно".

Ясное же дело, что подобные вещи портили отношения с местным населением и разваливали армию изнутри.

Причем у того кого назначили верховным правителем дела обстояли куда хуже чем у Деникина потому сибирский фронт и развалился первым.

Но у этих людей были великие принципы, и светлые идеалы, а их конечная цель затмевала собой любые зверства, что сами собой могли приключиться во время преображения оных во вполне реальную действительность.

Этому в пример можно взять мысли полковника Турбина из бессмертной "Белой Гвардии" Булгакова.

"Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее".

А почему же те, кто должны были направлять людей в правильную сторону, оказались такими слабыми и беспомощными?

Наверное, все дело в полной их отгороженности от реальной действительности и даже на фронте, где солдаты и офицеры сближались на максимально близкое расстояние, между ними зияла та же пропасть отделяющая европейскую культуру от российского внешнего бескультурья.

Генерал Краснов повествует в его книге "От Двуглавого Орла к красному знамени" о том, что офицеры проводили какие-то вечера чтения для солдат, но это все от глупости европейских представлений обо всем на свете.

То, что было нужно так это проводить вечера грамотности, а потом раздавать книги всем желающим.

Но ведь и сама война была чужда российскому обывателю к тому же прекрасно помнящему позор русско-японской войны 1905 года.

То был великий позор, поскольку темная народная масса понимала лишь скромные размеры маленькой Японии по сравнению с великими просторами российской империи, а более ничего.

А тут новая война и та же напасть, царская власть.

Царю нужна война, а нам нужен только мир, сколько же можно гнить по окопам пока за спиной сидит горе император и командует войскам в огонь и на смерть.

У человека идущего в бой и так нервы наэлектризованы до предела, а тут еще ему кто-то зудит провокационные речи находящие естественный отклик в его сердце поскольку до того туда заронила зерно творческая интеллигенция, а теперь на фоне страшной беды ему и было самое время прорасти.

А кроме того дело было не только в желании немцев нейтрализовать Россию для чего они заслали в нее своего шпиона Ленина, выдав ему 11 миллионов марок, но и державам союзницам было куда выгоднее прищучить Вильгельма русскими штыками, а не своими, а вот военную добычу делить поровну строго между собой.

Вот что пишет об этом Марк Алданов в его книге «Самоубийство».

«Изредка у наиболее известных русских дипломатов союзники, без большого интереса, еще о чем-то вежливо осведомлялись. Но, видимо, были очень довольны, что Россия к переговорам не привлечена, что она больше никому не нужна, что ей ничего не нужно отдавать из плодов победы, - вполне с нее достаточно того, что отменен Брестский договор».

А между тем для России было не выгодно в силу внутренних причин воевать в течение нескольких лет, но союзники прилипли к ее шее впрямь как вампир, высасывая из нее всю кровь.

Вот что пишет на тему близкую к моим размышлениям на этот счет Генерал Краснов в его книге "От Двуглавого Орла к красному знамени"

«- Николай Захарович, оставь, пожалуйста. Ведь это только критика ради критики. Что же мы можем сделать? Мы не можем заставить воевать Англию ранее, нежели она создаст свою армию, мы не можем потребовать от Франции больше того, что она дает.

- А какое нам дело до Англии и Франции? Ведь мы Россия. Россия мы и нам дороги только свои, русские, интересы. Пора стать эгоистами и понять, что эту войну нас заставили вести во вред нашим интересам.

- Ну, что же?

- Мир.

- Мир?

- Да, мир с приобретенной Галицией, с нефтяными источниками и угольными копями, со старым Львовом и Перемышлем...

- Его еще надо взять.

- Отдадут и так. Быть может, с проливами.

- Это невозможно.

- Воевать, Яков Петрович, невозможно, это точно. Мы учили, что такая громадная война, в которой развернуты миллионные армии, может длиться четыре, максимум шесть месяцев. Не хватит средств. Надо поступать по науке. Август, сентябрь, октябрь, ноябрь - и баста. Дальше "от лукавого". Мобилизация промышленности - это разорение своего дома. Во имя чего?

- Во имя честности.

- В политике честности нет. Поверь, Яков Петрович, что если, не дай Бог, мы придем в беду, ни англичане, ни французы не пожертвуют для нас ни одним солдатом, и немцы тогда займут Россию и обратят нас, при общем молчании, в навоз для германской расы».

И очень жаль, что Краснов так и не понял, что за основными бедами России стояли не пресловутый еврейский заговор, а реальные силы правящие миром и за кулисами официальной политики могут быть только их манипуляции, а не чьи-то иные.

В этом и было зло, поскольку победившей России полагалось дать более достойное место в мировой политике, а этого не было в планах у правителей культурных наций, поэтому вполне понятно, что прознав про усилия немцев развалить русский фронт «союзники» собственных интересов царя не предупредили, а еще помогли его отлучить от власти.

Это было сделано, поскольку оно прекрасно подходило их собственническим, шкурным интересам лишить Россию ее куска пирога при дележе общей добычи.

Они хотели только русской смуты, но затем вдруг оказалось, что она штука весьма и весьма заразная и вот тогда и только из-за самих себя, они были вынуждены выразить готовность слать помощь белому движению.

Но не очень охотно на это шли, поскольку большевики весьма охотно расставались с тем, что нация до них накопила за целые века.

Конечно же, они верили, что все скоро снова станет их только вот мировой пожар, они раздуют и все…

Страны союзницы ради дела восстановления российской государственности не пожертвовали б ни одним своим солдатом – это было даже не принципом, а просто апологетом их восприятия действительности.

Ничего кроме самих себя они не признавали за ценность достойную пролития крови…

Существование большевистского режима было очень выгодно Европе ведь они разбазаривали царское золото с поистине королевской щедростью.

В самой же России должны были найтись те силы, что были бы способные остановить полный хаос и всеобщее беспамятство первозданной дикости.

Но душой российской империи было преклонение перед неким великим духом преисполненном некой мистической таинственностью, то был и царь государь и Бог на небесах, и их всесилие окружало их ореолом святости.

В тот момент, когда оба этих общественных фетиша были полностью развенчаны и развеяны по ветру, не стало никакой силы сдерживающей анархию, и смерть государственности мог остановить только новый царь, а без него было бы еще куда как хуже.

Но могли ж ведь белые выделить достойного царя из своей среды?!

Да нет, не могли!

Армию развалил изнутри Керенский для укрепления своего шаткого положения, но в результате вынужден был удрать, переодевшись в женское платье, а оно ему пришлось как раз, в пору, судя по его поведению во время его недолгого правления страной.

Но и царских генералов тоже ж так воспитали, в превеликом послушании начальственному окрику, а тут его вдруг не стало.

Вот же беда - слушаться стало некого.

Вот оттого и не было среди российских генералов альтернативы государю, а назначенный им англичанами адмирал Колчак в 1896 году чуть не принял участие в войне с Англией в Африке на стороне буров, но его срочно отозвали в очередную арктическую экспедицию.

Генерал Деникин был человеком слабым в вопросах руководства и именно поэтому его и сделали главнокомандующим Южным Фронтом темные силы внутри белого движения.

Он был им удобен, при нем было бы грех вволю не разойтись, и вот грабеж стал целью войны с большевиками, а отсюда и ненадежность тылов.

Они любили белых не более чем красных и только и ждали, чья вверх возьмет.

В сложное время разумное командование или умение отойти в сторону и уступить руль тому, кто в этом деле лучше понимает, решает судьбу целых империй.

Александр первый, сделавший Кутузова еще одним царем или Рим, давший всю власть Фабию Веррукозу, спасли свои отечества от вражеского владычества.

И этим вполне возможно определили судьбы всего мира на многие и многие столетия.

Но в России начала 20 столетия этого чуда не произошло и, наверное, потому, что слишком явственно в ней прочерчивалась гниль европейского духовного наследия.

Причем то, что у европейцев является чем-то чисто внешним, в России принимается за чистую монету и потому становится самой внутренней сутью.

Вот что пишет об этом генерал Краснов в его книге "От Двуглавого Орла к красному знамени".

Праведники ли Левин и Нехлюдов? - нет, они обманщики, потому что не по любви делали поступки свои, а лишь по желанию исполнить Евангелие, не понимая его, как не понимал его сам Толстой, как не понимают его и социалисты. Они хотят навязать его жизни, а Христос признал, что к жизни учение его неприменимо. Жизнь сама по себе, а Царство Христово само по себе. Христианская вера может только смягчить, скрасить жизнь, но сделать ее такою, как надо, не может, потому что для этого надо, чтобы все стали христианами.

Но людей это полностью осознающих и не требующих осуществления чуда в его прозаическом облике на Руси было очень немного.

Абсолютное большинство хотело жить пописанному, во многом извращая его своим усердием, а также создавая штампы общественного поведения, в которых сквозила сплошная фальшь и бессмыслица.

Существование стародавних шаблонов и новой творческой мысли привело к полному размежеванию с элементарным здравым смыслом и насаждению коррупции, глупого своеволия, упрямства неприятия очевидных фактов и барского благодушие пред праздной говорильней.

Вот что пишет об этом генерал Краснов в его книге "От Двуглавого Орла к красному знамени"

Дума подтачивает государство, Дума развращает народ. Своею критикою, основательною или неосновательною, это все равно, Дума внушает народу недоверие и презрение к министрам. Дума выносит язвы наружу и показывает все темные стороны правительства и Царя народу. Дума стала между Царем и народом. Она закрывает глаза на все то хорошее, что делает Царь, и подчеркивает одно худое. Саша, ты бываешь у Государя, ты говоришь с ним просто, - скажи ему, что так быть не может. Надо Думу сделать ответственной, надо привлечь ее к управлению, а не к критике, не суживать, но расширять надо ее полномочия. Нужно все свалить на Думу, а самому остаться только Царем.

То, что запоздало, предлагал генерал Краснов, не могло бы спасти положение, потому что надо было вводить должность равную должности царя, и наделять его всеми соответствующими полномочиями сохранив за собой одни только символические функции.

В России в этом самом случае не случилось бы того, что было в Германии.

А что именно там случилось, отлично описал гениальный Булгаков в его "Белой Гвардии".

"Следующее событие было тесно связано с этим и вытекло из него, как следствие из причины. Весь мир, ошеломленный и потрясенный, узнал, что тот человек, имя которого и штопорные усы, как шестидюймовые гвозди, были известны всему миру и который был-то уж наверняка сплошь металлический, без малейших признаков дерева, он был повержен. Повержен в прах - он перестал быть императором. Затем темный ужас прошел ветром по всем головам в Городе: видели, сами видели, как линяли немецкие лейтенанты и как ворс их серо-небесных мундиров превращался в подозрительную вытертую рогожку. И это происходило тут же, на глазах, в течение часов, в течение немногих часов линяли глаза, и в лейтенантских моноклевых окнах потухал живой свет, и из широких стеклянных дисков начинала глядеть дырявая реденькая нищета".

В России никогда не было культа сверхчеловека, а только любовь к тому, кто своим ликом отожествляет отечество, на это место можно было поставить, кого угодно и тогда при помощи средств массовой агитации можно было бы, в конце концов, всучить народу истовую любовь к этому "лучшему из людей".

Тут главное в том, чтобы был главный, а кто он не так уж и важно, но сверхчеловеком его в России никто не делал, потому что такой человек должен был быть вселюбящим и всепонимающим и великомудрым, но не человеком горой как то было у немцев.

У белых такой выдающейся личности просто не нашлось, и потому таким новым вождем стал немецкий шпион Ленин, а не английский наймит Колчак.

Да и Деникин тоже был у иностранцев на побегушках, а кроме того он был человекам безынициативным и восторженно прекраснодушным.

То, что генерал Краснов пишет о другом генерале прекрасно подошло бы и к Деникину, потому что они оба одного поля ягода.

Из той же книги "От Двуглавого Орла к красному знамени"

"Всю свою жизнь Куропаткин провел на вторых ролях. Он всегда был талантливым исполнителем чужих планов. Слава Скобелева его покрывала. Он служил, основываясь на мудром и никогда не знающем ошибки правиле: "чего изволите и что прикажете".

Он был Туркестанским генерал-губернатором, царьком в Средней Азии, но он прислушивался к тому, что ему приказывали Государь, министр внутренних дел и военный министр. Он никогда не осмелился бы нарушить или изменить приказание. Он видел часто неправильность того, что ему указывали, доказывал большими красноречивыми докладами, что надо делать и как, но исполнял беспрекословно то, что ему приказывали. В этом была его сила и в этом была его слабость. Он привык делать дела с разрешения и одобрения. Став военным министром, он продолжал свою политику. Он мог творить лишь тогда, когда на его докладе было собственною Его Величества рукою начертано: - согласен, утверждаю или быть по сему. Без этой санкции он ни на что не решался.

Он был сыном скромного армейского капитана и мелким псковским помещиком. Рожденный ползать, он не мог летать. Его ум, широкое образование, богатые знания, личная солдатская храбрость и честность разбивались о робость перед кем-то высшим, перед начальством. Он не мог воспарить и презреть все и идти напролом. Он был притом честолюбив и хватался за власть. Он себя любил больше, нежели армию, и армию любил больше России. Он стал главнокомандующим, но он не был им. Полная мощь была не у него. Он боялся адмирала Алексеева, ревновал к каждому генералу, которого выдвигала война, и продолжал держаться прежней политики, добиваться на все утверждения Государя".

А государь то был, в общем-то, никчемный и зря его теперь в святые рядят!

Человек он был безвольный и глубоко набожный, а это для правителя несет гигантский вред, поскольку он должен быть рукой Господа, а не осеняющей свой лоб его ладонью.

В истории России всякие начинания демократического характера оканчивались трагически, и если б Николай Второй был бы умен он бы не стал забывать о прежнем горьком опыте.

Надо было созывать не Думу, а местные советы самоуправления и именно снизу, а не сверху и можно было облагородить лицо власти в глазах народа.

Надо было только направить их деятельность на хозяйственную, а не политическую деятельность, а то Дума была похожа на сборище болтунов в селе, в котором свирепствует пожар. Дома горят, а они все не могут разобраться промеж собой, чего первым тушить и кому быть в этом деле главным.

Похожая ситуация имела место и в белом движении.

Но проблема то была в великой силе народа, у которого ее было уж слишком много, а житейского ума сдерживающего ужасную горячность от непременного через то великого горя весьма мало.

Владычествующая каста вполне понимающая, что для того чтобы удержать такой народ в смирении нужно извечно прижимать его к ногтю во всем старалась вдавить его носом в землю.

В то же время всякий его распрямляющий создавал в нем ощущение невозможной легкости, что и вело к страшному бунту.

Вот что пишет об этом Генерал Краснов в его книге "Екатерина Великая"

"Ты знаешь, слыхал, конечно, о созыве в 1767 году Комиссии о сочинении нового уложения... Были собраны представители от дворян, горожан, государственных крестьян, депутаты от правительственных учреждений, казаки, пахотные солдаты, инородцы... Пятьсот семьдесят четыре человека собралось в Москве. Какого тебе Земского собора ещё надо! Собрался подлинный российский парламент. И что же? О России они думали? Нет! О России она одна думала. Там думали только о себе, свои интересы отстаивали, свои выгоды защищали. Дворянство требовало, чтобы только оно одно могло владеть крепостными людьми, требовало своего суда, своих опекунов, свою полицию, права на выкурку вина, на оптовую заграничную торговлю. Оно соглашалось на отмену пытки, но только для себя... Купцы тянули к себе. Крестьянство...

- Ну что же крестьянство?.. Что же оно? В этом-то весь смысл...

- Что говорить о нём! Чай, и сам знаешь... За границей очень много об этом писали. Крестьянство ответило - Пугачёвым... Пугачёв освободил крестьян, и они показали, на что способен народ без образования, но с волей. Пугачёв подарил народу - иначе он не мог поступить, как должна была бы поступить и Государыня, если бы сейчас вздумала бы освобождать крестьян, - подарил земли, воды, леса и луга безданно и беспошлинно. Он призывал уничтожить все ненавистные заводы и истреблять дворян. "Руби столбы - заборы повалятся", - писал он. Столбы рушились на совесть. Тысячи дворян, помещиков были повешены. Пугачёв приказывал: "Кои дворяне в своих поместьях и вотчинах находятся, оных ловить, казнить и вешать, а по истреблении оных злодеев-дворян всякий может восчувствовать тишину и спокойную жизнь, кои до века продолжаться будут..." Вот что такое народная воля без просвещения! И Государыня как ещё это поняла! На пугачёвский бунт она ответила - Комиссией о народных училищах, главными народными училищами, специальными школами и прочая, и прочая. Ты посмотри-ка теперь, сколько стало образованных и просвещённых людей в России, и теперь уже нет надобности, как тебя, посылать учиться за границу - своё имеем, и очень даже неплохое... Вот с чего начала она - волю крестьянам!"

А в связи, с чем же оно так?

Вот ответ на этот вопрос от имени Салтыкова-Щедрина в его книге "История одного города"

"Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров, и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней. Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще. Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального".

Хотя, конечно самым страшным явлением было потеря веры в Господа Бога, царя и отечество.

Большевики агитировали вконец уставших кормить вшей солдат побросать ружья и идти домой, а те сами только того и хотели.

Поскольку царя больше не было, вера стала пустым звуком в результате новых технических чудес, а также, потому что царь был балбес, от веры отучал, тем, что Гришка Распутин с его женой не скучал.

А господа офицеры собравшись в кучку, кто горазд на все лады фальцетом орали Бог воздаст.

Но что было до Бога зарвавшейся солдатне, коли она родную хату давно видела лишь во сне.

Граф Толстой тоже сильно разложил российское общество своими пацифистскими настроениями и изначально напрасным хождением в простой народ.

От этих похождений одни только брожения и начались, а затем и моральное разложение в свете сказок о чем-то сколь же несбыточно прекрасном, но возможным к своему реальному воплощению в одних лишь светлых дремах наяву - прекраснодушных утопистов.

То, что на деле выходит из так называемых добрых начинаний издает трупный запах и более всего похоже на вскрытый склеп усыпальницы древних фараонов.

Мумия вождя - это возрождение древнего египетского культа в его атеистическом, наиболее варварском варианте без уважения к покойному и именно это мумия СССР и правила в течение всех 74 лет.

Брежнев, к примеру, тоже был живой мумией задолго до своей неестественной смерти.

Но пьедестал для этих мертвых с косами был заложен еще теми, кто смотрел на мир искоса сквозь пламя своего личного к ней интереса, но с дальним огоньком в виде ласкового всему их существу прекраснодушия.

А происходит это оттого, что те, кто видят все в одних только розово-черных тонах, зачастую не способны воспринимать многие факторы этой непростой жизни в том виде и качестве, в котором они существуют на самом деле.

А кроме того такие люди будучи великими писателями (плоть от плоти своего века и среды) еще и навязывают свое мировоззрение другим в частности их многочисленным читателям.

К примеру, расхалаженность и "едкая кислость" характера умирающего Чехова столь явно отраженные в его поздних произведениях стала неотъемлемой чертой духовного настроя многих его глубокомысленных почитателей.

Вред несет не художественная литература, которая при всех человеческих недостатках достойных авторов льет яркий солнечный свет в темень обыденного бытия, а ее слишком буквальное восприятие и превращение светильника в камин у которого не грех погреться.

А от этого простой народ мерзнуть начинает, у него ведь ничего такого нету, а значит, пока интеллигенция у своего светильника греется, он бедняга от сплошного беззакония мерзнет как последняя дворняжка, а тут ей еще и весь бок идеями социальной справедливости вовсю обварили.

Для тех людей из простого народа, что будут читать эти строки поясняю по-другому до некоторых высоколобых представителей интеллигенции просто не достучаться, автору крайне необходимо отчасти принять их точку зрения для того чтобы иметь возможность хоть немного перекроить их восторженно-презрительные представления об окружающем их мире.

А то они, понимаешь ли, с одной стороны верят во все великие достижения разума, а то, что они в своей практической области зачастую совершенно не достигают цели, объясняют наличием большого числа Шариковых в обществе тех людей, что ходят на двух ногах.

Но поначалу господа дореволюционные либералы с чего-то вдруг решили, что раз уж дворовому псу хирургическую операцию проделали, то он обязательно от этого вдруг обернется настоящим человеком.

А вот не бывать этому никогда!

Булгаков написал бы про оборотней большевизма, но тогда ему надо было деру давать вместе со всякими очень смелыми духом Набоковыми, которые еще до эмиграции в России только жили, но родиной для них была европейская культура, а не родная российская.

И таким как он только бы перед интеллигенцией возвышенным стилем стелиться, а не обучать свой народ грамоте и законам.

Набоков, просто как человек в принципе, был отличный мужик, но для такого полного перерождения, каковое с ним произошло в Америке, должны были существовать изначальные корни в глубине его души.

Отказаться от родного языка ради творческого успеха мог только человек никогда не являвшийся естественной частью плоть от плоти своего народа.

А ведь были еще и другие такие же плоть от плоти европейской передовой мысли, которые простому люду голову задуривали светлыми идеями о равенстве и братстве.

Их имена заклеймил Игорь Тальков в его песне "Господа Демократы" и в отличие от той другой, в которой он выражает свое желание стать «Кремлевской стеной», он был довольно таки прав, вот только выражать эту правду надо было как-то совсем иначе без варварства и бессмысленных призывов к насилию.

Он ведь тоже книг начитался, а их более чем возможно воспринимать самым вывихнутым образом, если фразы в них читать наоборот, перевирая их смысл в угоду своему возвышенному удобству однобокого ума.

А классики всемирной литературы, будучи до конца поняты их поколением вывихнули мозги думающей России своими морализмами и воззваниями вечных студентов собираться в дорогу и куда-то брести, неведомо куда.

Результат всем известен и крайне плачевен не на свой внешний, а внутренний вид только вот не все хотят об этом чего-либо толком понимать.

Это отнюдь не призыв положить зубы на полку в смысле чтения книг, а только пожелание более критичного к ним отношения без золотых рамок сплошной их святости.

Жизнь скоротечна и уплывает от нас во тьму ушедших времен, но мы должны стремиться заполнить эту мглу знаниями, а их можно приобрести путем чтения книг и прочими средствами обогащающими душу.

Чтение художественной литературы может существенно дополнить знания человека о морали, но разве что исключительно в самых что ни на есть общих чертах, поскольку вся ее конкретная сторона прививается одними лишь живыми людьми, а не мертвыми листами, сделанными из спиленных бензопилами деревьев.

Доступность книг большему количеству людей, чем, когда их еще переписывали от руки, принесло в наш мир не только великое благо, но и бесконечные страдания.

У всякой вещи обязательно найдутся две противоположные стороны и одна из них как - это и вполне естественно будет отрицательной. Их равноценность, во многом, конечно, равна большому нулю, но вот беда, сложные вещи не двойственны, а гораздо сложнее по всей своей очень неоднозначной структуре.

Так что в том числе - это зависит еще и от манеры приложения сил на основе применения на практике в добрых целях, теоретически обоснованных фантазий.

Разностороннее восприятие книг, а не их бездумное воспевание могло бы во многом предотвратить, слава тебе Господи, что чисто абстрактную, конечную для всего человечества трагедию 20 века.

Поскольку во второй половине двадцатого столетия военное противостояние превратилось целиком и полностью в войну мировоззрений, а не заключалось как в прошлом в территориальных притязаниях на чужой лакомый кусок земельного пирога.

Между Америкой и Советским Союзом был не только безбрежно широкий Атлантический океан, но и почти полное отсутствие всяких прежних конфликтов, накладывающих темный след на взаимоотношения между нациями.

А ведь Третья мировая война была практически неизбежна, ее предотвратил один лишь (и вовремя) развал Советского Союза на отдельные компоненты, у которых нашлось с кем повоевать.

Причем третья мировая стала бы общемировым кладбищем для всей нашей цивилизации.

А она ведь и впрямь за здорово живешь, могла бы привести к тому, что Землю населяли бы одни лишь только крысы и тараканы огромной величины. А они, в свою очередь, скорее всего, повсеместно вытеснили бы всех мутантов-людоедов.

Я думаю, что человеку, который читает эти весьма странные строки, может так показаться, что все это некий миф в стиле древней Греции, но Чехов был прав, когда сказал, что, "если в театре во время первого акта на стене висит ружье, то в четвертом акте оно обязательно выстрелит".

Это могло произойти даже совершенно случайно, вследствие технической неисправности системы ПВО.

Ложная тревога, и всему миру пришел бы однозначный конец.

Конечно, кто-то может чего-то там лепетать о неком крайне жалком с точки зрения элементарной логики ограниченном ядерном противостоянии.

Однако, скорее всего, сработал бы принцип домино и рассчитывать, на то что, кто-то из противоборствующих сторон окажется хоть сколько-нибудь мудрее, явно не приходится.

Идеологии добра основанного, не на разуме, а на одних лишь благожелательных чувствах, оказались большим злом, чем самая злющая абсолютная власть спесивого монарха.

Впрочем, она изначально имела скрытую изнанку, а внешняя ее сторона являлась чудом фортификации изысканного обмана.

Мало того, она к тому же еще и создала помазанников на трон нового типа, таких, что имели значительно большую власть над своими верно и неверно подданными, чем любые правители прежних эпох.

В век всеобщего просвещения возникла возможность более полного охвата сознания масс красивыми словесами пропаганды вычищающей мозг человека от всяких столь естественных для него мучительных сомнений выбора между добром и злом.

Работа в команде связанная с постоянным риском создает в человеке безграничное доверие к его напарнику, а того же самого можно достичь и за счет булькающей, и бешено пенящейся идеологии, напоминающей эпилептический припадок древнего шамана.

Правда обходились и без этих ярких внешних атрибутов, достаточно было и слов сочетаемых с неуемным лицедейством.

Причем книги если и не легли в основу всех этих совершенно не позитивных перемен в обществе, то, по крайней мере, сыграли в этом деле далеко не последнюю, а я бы сказал даже одну из главенствующих ролей.

Из всего вышеизложенного только и следует сделать для себя более чем однозначный а, по сути, так и единственно верный вывод.

Любить авторов, принесших в этот мир благо своими высокими и благородными мыслями, нечто совсем иное, чем любовь к книге как к некому исключительному в своем гордом одиночестве источнику духовного бытия, той сущности, где всегда можно отыскать ответы на все животрепещущие вопросы жизни.

Книга - это светоч знаний, и нет более великого изобретения, чем умение запечатлеть на ее пустых белых странницах мудрость, накопленную человечеством за время его долгого пути к самоусовершенствованию и духовному возвышению.

Но высказываться, в подобном ключе, все же стоило бы лишь о книгах вообще, а не о художественной литературе и философии в частности.

Обожествляя литературные сокровища, невольно становишься рабом мнений людей живших своей (не схожей с созданной их воображением), не такой уж и благочестивой жизнью. А значит, меря весь мир прокрустовым ложем представлений вынесенных из книг, часто попадаешь в капкан иллюзий, свойственных сознанию автора из-за его ошибочных воззрений об окружающей нас вселенной.

А кроме того люди творящие свет не есть его неотъемлемая часть, а только лишь "пчелы разносящие мед" но они не цветы и произведенное ими лишь цветочная пыльца, а не сирень с фиалками некой возвышенной духовности.

Все это может послужить лишь «полезным удобрением» для чьей-то конкретной души, и только их в ней преломление создает калейдоскоп духовности, а он целиком зависит только от желания самого человека, а не от впитываемого им материала.

Затронуть душу можно одним лишь свободным чтением, а не догматично навязанным извне приоритетом чтений в разные периоды жизни.

И самое главное, - это то, что нет святых среди пишущей братии и все они грязны как черти из-за того, что жизнь, сталкиваясь с самобытным талантом, вечно старается его укротить, а иногда и просто сжить со свету.

Люди непохожих на себя не любят и часто над ними издеваются, куражатся, травят почем зря вот отсюда и грязь в душах тех, кто значительно возвышаются над другими.

Зато потом, когда выясняется, что некто великий гений и гордость своей эпохи вот тогда ему создается сусальный облик великого божества, а случайно открывшееся его ужасные недостатки вселяют ужас в сердца их почитателей.

Вот как это отметил Сомерсет Моэм в его книге "Подводя итоги".

"Другие люди" бывают оскорблены до глубины души, обнаружив несоответствие между жизнью художника и его творчеством. Они просто не в состоянии примирить одухотворенную музыку Бетховена с его скверным характером, божественные экстазы Вагнера с его эгоизмом и нечестностью, нравственную нечистоплотность Сервантеса с его нежностью и великодушием. Иногда, в порыве негодования, они пытаются себя убедить, что и произведения таких людей не столь замечательны, как им казалось. Они ужасаются, узнав, что чистые, благородные поэты оставили после себя много непристойных стихов. Им начинает казаться, что все с самого начала было ложью. "Какие же это подлые обманщики!" - говорят они. Но в том-то и дело, что писатель - не один человек, а много. Потому-то он и может создать многих, и талант его измеряется количеством ипостасей, которые он в себе объединяет".

А поэт даже самый великий - человек весьма неординарный и к словам он относиться не так как все остальные, они для него всего лишь символы для отображения его самых разных эмоций он будет использовать самые разные слова. Естественно, что все низменное многие надежно спрячут или сожгут и вот тогда тот, кто хитрее тот и чистый, а тот поэт, что как Александр Розенбаум всем творениям своей музы дал свет для некоторых рафинированных интеллигентов образец образины в облике интеллигентного пишущего человека.

А ведь не грязь опасна, а ложные о ней представления, навязываемые великим писателем всему миру.

Поскольку душа человека, отражаемая им в написанной им книге, может быть заражена всеми предрассудками, которыми его наделили семья или же его непосредственное окружение.

Вот чем страшна высочайшая литература, она формирует сознание правящей элиты общества и, видоизменяя его, разлагает, как кислота, устоявшееся принципы всеобщего существования человеческого общества.

Слепая вера в святые идеалы, на которых зиждилась культура 19 столетия, сыграла злую шутку с людьми, жившими в оставшемся у всех нас уже позади 20 веке.

А 19 по счету столетие своей философской мыслью ознаменовало собой полный отход от прежних представлений о мире, как о данном Богом бытие, где все происходящее было предрешено Проведением, ибо было дано человеку, как испытание перед грядущим блаженством или же адскими муками в виде сурового назидания грешникам.

Именно тогдашних философов, а не литературных гениев надо бы обвинить в том, что их творческая мысль уплыла за далекий горизонт, а необходимость в философском осмыслении бытия резко усилилась.

Вот что и привело к тому, что на пустующее место философии вползла низменная демагогия доступная всякому низменному сознанию.

Причем как постулат, положенный в ее фундамент был положен тот самый принцип безоговорочного доверия ко всему, что изрекаемо пророками и написано в их "священных писаниях".

Это было переложение на свежевзрыхленную идеалистическую почву прежней веры в святую и непогрешимую истину, что когда-то была преподнесена людям в Ветхом и Новом Заветах.

Но все ж таки были и некие вполне существенные различия в подходе к своей доктрине между религией и новоявленными воззрениями.

Вера в Бога и следование его заповедям гарантировало человеку рай только затем на небесах, после окончания его бренного существования.

Новые идеологии предрекали райское блаженство на этой грешной земле, и чтобы их добиться, надо было всего лишь отказаться от своей собственной совести, заменив ее единым и нерушимым нравственным постулатом в виде великого вождя и апостола высшей правды.

Вот пусть теперь он нам укажет, что же нам такое всем вместе уделать, во всеобщее наше благо, захватывать ли новые земли ради благополучного расселения по всей земле высшей арийской расы или же физически изничтожить по всему миру угнетателей-буржуев которые мешают нам пролетариям жить…

Главное, тут было в том, что речь у этих духовных лидеров наций вовсе не шла о каких-то созидательных процессах, а, наоборот, о разрушении чего-то лишнего, ненужного в начертанном ими пальцем - светлом будущем.

Они собирались прорубить к нему дорогу мечом несущим смерть, всем кто жить людям, как надо мешает.

Несомненно, что - это хотя бы отчасти было почерпнуто из книг, в которых авторы, борясь с косностью и замшелостью своей эпохи, зачастую с диким азартом били мимо застарелого социального зла, но вольно или невольно всполошив его, тем самым наносили по чему-то совсем иному более чем сокрушительный удар. А именно по наиболее в их век слабо развитому и еще, как следует, не прижившемуся - цивилизованности и терпимости в окружающем их обществе.

Призывы “долой”, не были способны даже в самой маломальской толике хоть в чем-то реально существенном соприкоснуться с тем злом, которое они столь ретиво обязались вот так полностью свести на нет.

А между тем в первую очередь разрушается, то самое хрупкое и деликатное в структуре человеческого общества - его культура и гуманизм.

“Долой зло” оборачивается полноценной в любом ее смысле изнанкой во всех тех случаях, когда ослепленные мигом святого прозрения люди, вместо созидательных процессов в обществе затевают процессы разрушительные.

Ведь речь не идет о неких конкретных злых людях, а обо всей государственной структуре в целом.

Когда она рушится даже мирно и почти бескровно, она погребает под собой многих вполне достойных людей.

Медленное крушение «красного паровоза» Советского Союза вполне наглядное тому доказательство из столь недавнего прошлого.

Сошло с рельсов не только прежнее тоталитарное государство, но также закон и порядок.

Так что любые социальные эксперименты должны носить строго созидательную основу или же не проводиться вовсе.

Политические воззрения на основе некоторых, а далеко не всех (да, не будет так огульно сказано) книг, и стали причиной возгласов долой, а не какая-то такая уж и впрямь столь печальная участь народа. Она ведь была тяжкой во всякие времена, а если рабы и восставали, то им от этого лучше жить не становилось.

Но все ж таки не было в истории такого случая, дабы справедливость, в конце концов, не восторжествовала в той или иной степени, хотя рядом тогда и не могло оказаться идеалистов с ярким пламенем в очах.

Но именно эти люди с самым ласковым взором глядящие на книги или только на одну книгу с полным безразличием относятся к безмерным человеческим страданиям.

Потому что некие прекрасные строчки став внутренней сутью человека отучают его видеть частности, а между тем именно из них и состоит жизнь.

Даже такой великий своим умом человек как Иван Ефремов тоже поддался под общий гипноз самоубеждений в святости общего, а не конкретного для каждого пути.

Вот что он пишет в его "Часе Быка".

"Слезы беспомощности и безнадежности болью отозвались в душе Чеди. Она не умела бороться с жалостью, этим новым, все сильнее овладевавшим ею чувством. Надо попросить Эвизу помочь женщине каким-нибудь могущественным лекарством. В море страдания на Тормансе страдания женщины были лишь каплей. Помогать капле безразлично и бесполезно для моря. Так учили Чеди на Земле, требуя всегда определять причины бедствий и действовать, уничтожая их корни".

А их не уничтожишь, избегая якшаться с частностями, их наоборот только преумножишь в еще большей степени чем, то было когда-либо ранее. И все это от отсутствия разума и сверхобильного засилья возвышенных чувств, чему не место при переустройстве чужой, а не своей личной жизни.

И именно книги стали новыми алтарями возвышенной веры, из них черпались, не только духовные ценности, как тому собственно и положено быть, но и явственные требования к современной действительности во всем и везде им соответствовать. А этот мир совсем не предназначен к тому, чтобы целиком походить на духовные воззрения авторов, зачастую горой возвышавшихся над современной для них действительностью, но лишь в своих наилучших на то помыслах, выраженных на чистой бумаге.

А жизнь это всегда грязь и не так уж и редко кровь, так что книги - это факел для души в потемках, но никак не свет истины в простой обыденной суете.

Но для некоторых, они являются путеводной звездой к счастью и процветанию всеобщей духовности. А именно, за счет этого черная масть играя в карты, и стала главным козырем, в преддверии новой технологической эры.

Разумеется, что подобное нельзя сказать о странах, где культура и просвещение сносно совмещались с трезвым взглядом на простое житейское существование.

Подобные вещи можно смело произносить вслух и не молоть при этом самую чудовищную чушь лишь о светлой духом своих высоких интеллектуалов державе, что до сих пор так и находится в ни в чем не проржавевших цепях прежнего средневековья.

Именно там из искры недовольства раздули большой пожар, что был призван изменить лицо всего мира.

А все началось с того, что кому-то нечто свое родное, но чужое по духу стало, ну совсем же не по нутру.

Когда - это касаемо сферы духовной, то жаждущий вновь обрести душевный покой ищет способ, как бы ненароком свернуть кому-то шею или же свергнуть ненавистный ему политический режим.

При этом он совершает не простое преступление, а прогибает весь окружающий нас мир под тот образ, что свойственен исключительно лишь его до боли обостренному воображению.

Так что если приподнять за краешек кулису политических интриг, приведших к появлению нацизма и коммунизма, то окажется, что все это почти всецело было связанно с желанием приблизить теорию к реальности за счет неких магических действий.

Их хотели самым созидательным образом направить на уничтожение того, что вроде как дико и невообразимо подло мешало тому, что уже давным-давно назрело как обыденность и данность.

Подобное бедствие могло произойти почти исключительно разве что в странах имевших четкие очертания кастового общества, то есть там, где различные социальные прослойки с трудом осознают существование друг друга как отдельно взятых личностей. Это и было отличной базой для диктатуры. В России она стала пролетарской, а в Германии капиталистической, а любой политический экстремизм, как известно схож в своих социальных истоках.

Он берет свое жуткое начало из бурной фантазии фанатиков, противопоставляющих свои взгляды на мораль и элементарный здравый смысл всем признанным общественным нормам, а стояли ли они справа или слева во многом зависело от их личного удобства и даже далеко не всегда от привитого им воспитания.

Таковыми были самые изначальные свойства социальных экспериментов, происходящие от природы людей берущих в руки меч социальной справедливости.

Все другие убоялись бы возможных последствий, да и духу у них на это бы вовсе не хватило, так что установление новых во всем более честных и справедливых порядков в целом мире (по идеологии) - это всегда занятие для отпетых подонков.

При этом, конечно, роль катализатора выполняют либералы мечтатели, орущие о своем новом более достойном мире, основанном на их вычитанном из книг бытии.

Они раздают хризантемы своих идеалистических взглядов всем, кто только попадется им на их жизненном пути.

А ведь общество, не загаженное предрассудками красивых грез, нельзя было бы так запросто втравить в столь чудовищную авантюру, как это было в двух государствах со столь развитой системой просвещения, да вот только уж что тут поделаешь, далеко не для всего же общества.

Так, что некая не очень большая его часть приобрела несколько иные качества интеллекта, чем весь остальной народ.

Это придало ей чванливость и самоуверенность в своих выводах, но не сделало их страну чище, а наоборот явилось причиной насаждения «чесоточного варварства дикого гуманизма».

Но не для всех, а лишь для достойных, а тех иных по сердцу и по духу в глубокую яму... и осиновый кол в их дубовый гроб.

Недостойные - это естественно не народ, а те, кто возражают против истин всеобщего блага и блаженства путем спайки всей нации под флагом общих культурных и общественных ценностей.

Однако когда речь идет об истинной культуре - это и есть высшие достижение разума по объединению общества в единое целое.

Когда профессор и дворник с одинаковым удовольствием слушают те же самые песни Высоцкого - это делает их ближе друг к другу, а не отравляет им души антагонизмом мнимого противостояния.

Причем - это едино также и во всем, что тем или иным образом касается и бедных с богатыми в одной отдельно взятой стране.

А противопоставление одних членов нации другим - это когда кто-то старается поставить под ружье своих, дабы истребить всех чужих, вот так она и возникает, ничем не оправданная ненависть к тем, кому жить хорошо!

А кроме того людей могут не о чем и не спрашивать!

А просто гнать в армию как скот.

Вот свидетельство писателя Куприна в его рассказе "Тихий ужас".

"Последние беженцы из Москвы и Петрограда передают о новом кошмарном роде промышленности, распространяющемся в больших центрах Совдепии и вызванном, без сомнения, совокупностью таких мощных причин, как голод, болезни, всеобщая спекуляция и страх перед службой в рядах Красной армии. В Петрограде, на Невском, открыто продаются коробочки с насекомыми, взятыми с тифозных больных. Тиф в настоящее время, если можно так выразиться, выветрился, формы заболевания стали более легкими, процент смертности значительно понизился (до двенадцати процентов), а между тем красноармейцам, по выздоровлении, полагается пятимесячный отпуск. А так как из популярных объяснений Троцкого и Ленина серо-красная масса отлично усвоила, каким исключительным путем передается тиф от одного человека к другому, то и не надо искать дальнейших объяснений..."

Из чего следует, что принуждение шагать в светлое будущее есть часть насаждения деспотизма, а не освобождение от него.

Но подобные средства для мобилизации пролетариата нужны были лишь поначалу, а потом уже удалось-таки злющей как монгол Мамай власти влюбить в себя народ, ведь агитация стала куда шире за счет новых технических средств. Радио, синематограф, да и грамотность тоже с этим здорово помогла.

Так вот и зародился новый коммунистическо-нацистский джихад объявленный всему, что не мы.

А при вырубке леса летят щепки, а это люди, и они всего-то, что оказались горючим материалом своей эпохи. Вот потому этот "мелкий народец" и должен был сгореть в пламени поминальной свечи по старому миру, которому настала пора провалиться в тартарары, дабы уступить место чему-то новому, только и всего.

Но так оно было для одних только фанатиков, а их оттеснили от кормила власти людишки, которым хотелось всего-то разве что одним своим ленивым задом греть начальствующие кресло и иметь с этого максимальные удобства и удовольствия так что "проклятое прошлое" воскресло и стало во всем лишь куда хуже прежнего.

А вот, к страшному каковой может быть только явь - примеру, Вторая Мировая война тоже могла быть тем же, что и Первая простым всем известным с еще незапамятных времен - человеческим зверством.

То, что превратило ее в чудовищный геноцид с далеко идущими планами по его значительному расширению после славной победы, исходило из книг, а не от животных побуждений вождей высшей арийской расы.

Они бы не смогли обосновать свои взгляды на мир, основываясь на преданиях и злословии!

А затем уже и битва, развязанная враждебными идеологиями, столкнула лбами два великих народа, хотя они бы и без нее вполне могли бы схлестнуться, но все же не в такой дичайшей манере!

Русские и немцы в середине прошлого века могли бы преспокойно жить в мире и благоденствии. Они сражались под знаменем вождей обосновавших свои жизненные принципы на книгах, в коих суть добра была искажена до ее полной неузнаваемости.

Мысль, опубликованная, на бумаге может быть столь же разрушительна, как и разорвавшаяся над Хиросимой бомба, однако, не могло быть ничего более сокрушительного, чем сам взгляд на жизнь, основанный целиком на книгах и театре.

Мир красивых грез, ставший в чьих-то подслеповатых глазах реальностью, предстал в виде той ширмы, за которой можно было никого не стесняясь осуществлять самые темные и гнусные дела.

Человек большой души, запертый в своем прекрасном мире книг, не интересовался никакими мелкими отклонениями от того возвышенного как пирамида Хеопса алтаря лжи, что создавала ему официальная пропаганда.

Именно на этот вот жертвенник, якобы и было так необходимо возложить все нынешнее племя ради счастья поколений грядущих, а та реальность, что он мог наблюдать в своей повседневной жизни, казалась ему случайным отходом от общепринятых норм.

Ведь у него имелась доступная его внутреннему взору вся картина в целом, а то, что она состоит из той же самой мозаики ничтожных деталей, видимых и его невооруженному глазу - просто-таки никак не укладывалось в его развитом и культурном сознании.

Потому что в грандиозной по всем своим духовным ориентирам вселенной - небесно чистых книг таких мерзостей не было, да и быть то не могло.

Видеть, что на самом деле происходит вокруг, возможно было исключительно только зрением, не запыленным бесконечным и бесподобным миром фантазии авторов, в которых они стремились показать людям, каким по их представлениям должен был стать весь этот мир после его переосмысления взятого из воображаемого мира добрых книг.

Но их основной задачей была одна лишь насущная необходимость хоть как-то приподнять человека над его суетой и обыденностью и открыть ему как великую тайну, что можно жить как-то совсем иначе.

Нельзя же было эти благородные намерения превращать в полноценную и неопровержимую систему взглядов на современную нам эпоху, а также считать написанное в книгах уже давно доказанным повседневной практикой.

Обогнать время легко, но оставшись без кучера, оно легко поворачивает вспять, поскольку именно туда тянет человечество все им обжитое и пройденное.

А развитие светлой научной мысли в 20 столетии во многом опередило реальные людские возможности по благоустройству нашей жизни.

Человек, пересев с телеги на самолет, все еще мысленно едет в том же самом тарантасе, запряженном тремя неспешными лошадками. Такова уж общая почти для всех людей глобальная инерция мышления.

Слишком быстрое развитие затронуло и сферу духовную, но разрушать, не строить и вследствие новых учений вместо Бога на кресте оказались распятые, кем-то народы.

Непосильную задачу освободить их от вековых пут угнетения и рабства взвалили на свои плечи завзятые палачи и кровопийцы.

Но на самом-то деле их интересовала одна только безраздельная, абсолютная власть над душами людей, а все остальное было исключительно разве что зловредной демагогией и вонючей (как конский пот от желания выйти в люди) пропаганды.

Идеологии, берущие начало в отрицании христианства как главенствующего учения придали своим идеям форму религиозности, а раз у нас религия, то должен быть и свой Спаситель, и свой Дьявол воплоти его же бывший товарищ по партии или же, как всегда было испокон веков во всем вечно виноватые евреи.

То есть дьявол - это один еврей или же все они скопом исключительно по национальному признаку.

А книги в каком-то смысле сыграли в процессе формирования новых учений роль Библии в христианстве.

Я знаю, что кому-то все это покажется ересью и поклепом на все самое, самое святое, что только есть у человека - на его душу и мысли.

Однако ж души бывают самые разные, и как следствие этого грязная душонка автора, на одной лишь гнили накатавшего нечто злое и бездарное, что он сам, при этом вполне может считать чуть ли не "Священным Писанием" вполне способно отравить мозг читателя ядом ненависти, в том числе и к самому себе.

Любовь к авторам, поделившимся с нами своим божественным огнем - нечто совсем иное, чем обожание книг вообще.

Хотя и имя автора на обложке с золоченым переплетом всеобщего признания тоже не является неким предзнаменованием величия того, что запечатлено на ее страницах.

У каждого писателя есть свои взлеты и падения, рассматривать их творчество, как некое единое целое - непростительная ошибка.

Даже в одной великой книге, написанной гигантом мысли далеко не все рассуждения стоят полностью одинакового к себе отношения.

Гений он же тоже не более чем человек, и как всем людям ему иногда свойственно ошибаться, а смотреть на мир он мог разве что глазами своей – во всем родной ему эпохи.

Чувства в целом неизменны, а мир становится иным, переходя в чем-то одном от простого к сложному, а в чем-то другом, наоборот, от трудного к легкому. И эти изменения вовсе ни в чем не подвластны сознанию людей навсегда ушедших от нас в мир иной.

Причем их духовное величие и гениальность не имеют к этому ровно никакого отношения.

Тот образ мысли и поведения, что всецело соответствовал духу времени 19 века, уже в 20ом успел отчасти устареть и стать архаичным, не вполне отображающим новые времена и веяния.

Кроме того, технический прогресс и некоторая свобода мысли 19 столетия поспособствовали возникновению иллюзий и смешения с грязью прежде во всем почитаемых основ великосветского общества.

При этом обострились конфликты между реакционерами и новаторами, часто основывавшими свои взгляды на отрицании старого, а не на его постепенной модернизации.

А некоторые, как граф Толстой умудрялись смешивать старое и новое в одной кадрили, перемежая его своими моральными сентенциями, не имеющими ровно никакого отношения к их собственной личной жизни.

А грязь она ужасно хитрая и великолепно умеет приобретать все черты возвышенной духовной чистоты и тогда с высоты своего нового положения ей становится очень легко и просто взывать к благу и радости во имя сохранения прежних добрых традиций.

Человек может быть гениальным писателем и при этом быть блудным сыном своего века во всех его ипостасях.

Но при этом он вещает о старом, вечном и добром как о глубоко ему родном и желает напомнить всему миру о том, что нельзя забывать о важности сохранения семейных уз.

При этом некоторые читатели совсем забывают о том, что писатель пусть и самый гениальный, тот же человек, и верить в него как в Бога совсем не стоит.

Времена меняются и становятся ветошью не только не поэтические слова, но и сам подход к жизни в целом.

“Анна Каренина” например уже не создает тех противоречивых чувств, какие она вызывала в душах людей живших в 19 столетии.

Я имею в виду, не дай то Бог, ни чувства матери лишенной возможности видеть своего ребенка, а представление о том, что такое прелюбодеяние вообще.

В 20ом веке оно перестало быть святотатством против всех основных моральных устоев общества, а осталось только чем-то вроде личной трагедии отдельно взятого человека.

Эта перемена не умаляет художественных достоинств этой книги.

В плане духовного и чувственного восприятия ровным счетом ничего не изменилось.

Перемены нравов сильно влияют только на саму жизнь, ее течение, а не на ее чувственное восприятие людьми.

Но в своей прозаичности само существование в тени великих книг замедляет процесс развития личности в мире, где нет места для умиления красотой написанных слов без хотя бы беглого взгляда на все же не всегда и во всем приглядную картину современности.

19 век остался в памяти людей столетием достойным всяческого преклонения перед его тишиной и покоем, но это время ушло, а его сменила ужасная эпоха, при которой ценность человеческой жизни оказалась равна абсолютному нулю.

Примерно таким же было отношение к благосостоянию личности в пасторальном 19ом столетии.

Половина мира пала под коммунистической пятой и ей стали заправлять идеи, почерпнутые из книг, что были направлены на достижение всеобщего благоденствия без всяких на то видимых реальных усилий, потому, что так, мол, просто должно быть и никаких гвоздей.

А мысль, направленная не на поиски более разумных средств управления обществом, а на господство светлого духовного начала над заранее обреченным к его неизбежному поражению злом - в силу праведности и справедливости добра - это не более чем попытка сделать сказку былью, без всякого знания, о чем собственно вообще идет речь.

Реальность непостижима к ее глубокому анализу посредством чтения книг, так как художественные произведения в социальном, а не в духовном смысле не более чем узкое кривое зеркало, в котором весь наш быт просто не помещается.

Потому что даже всемирно признанному гению, не стоило бы когда-либо пробовать, вот так на-гора поведать миру о том, что пусть и изредка, но все же вполне реально может приключиться в этой нелегкой жизни.

Потому что он, несомненно, подвергся бы всеобщему осмеянию за столь явный отход от истины.

Я представляю, что бы произошло, напиши один из авторов 19ого века антиутопию в стиле «1984 Оруэлла».

Вот бы смеху-то было.

А между тем - это вполне могло бы стать нашей общечеловеческой реальностью.

А все, потому что нельзя ставить телегу впереди лошади и пытаться втолковать тем, кто на ней едет, что там за поворотом начнется совсем другая жизнь и все время кормить свою нацию всякими нелепыми сказками про белого бычка, который пасется себе на берегах молочной реки всеобщего счастья в неком туманном и неопределенном будущем.

А лучше всего будет жить в ногу со временем и постараться, как следует, и до конца осознать, что современные достижения науки, как например: аудиокниги уже сегодня могут развивать сознание людей, которые обычную книгу не в жизнь в руки б не взяли.

Хотя конечно - это должно быть обусловлено тем, чтобы чтец был профессиональным актером, а не чего-то бубнящей себе под нос старушкой пенсионеркой.

Не приложи человечество столь много воистину грандиозных усилий во имя способности стереть все живое с лица земли, подобная возможность могла бы существовать уже довольно давно.

Но правда речь может идти об одних только достойных авторах, а не о липкой как снег на голову философии из книги "Капитал" Карла Маркса или же тяжко натужных трудов Фридриха Ницше.

Хотя взгляд на книгу как на скрытую в раковине жемчужину во многом схож с ворожбой древних жрецов языческих культов.

По-моему было бы гораздо лучше не имей книги их нынешнего вида. Их давно уже следовало бы научиться делать из какого-то другого более подходящего изначально мертвого материала.

Так как уничтожение живой природы ради создания своих собственных ценностей можно было бы оправдать только лишь примитивностью науки не способной найти для этого какой-либо того стоящий заменитель на основе неживой материи или же культурно выращиваемых растений.

Ведь то был бы не вибратор вместо члена, а просто другой вид бумаги и все.

Но что-то до сих пор невидно, дабы изыскивалась возможность заменить целлюлозу как исходное сырье, на что-либо может, хотя бы и отчасти, но в корне иное, а лишь заметна тенденция создать что-то максимально разрушительное для сокрушения идеологического противника.

А западный мир - это совсем не кто-то такой и впрямь подлый и ужасный, кто всю жизнь гадил нам в кашу своими мерзостями и подлостями, а как раз тот, без кого попросту не смогли бы существовать в СССР технологии, повернутые к человеку передом, а не задом.

Советская избушка на курьих ножках уже свое отжила!

Пора менять свои ориентиры, и напрочь забывать те старые высосанные из пальца мудреца Карла Маркса.

Он же до этого им ковырялся в носу как белка по весне в дупле.

Так что верить ему не стоит.

Идеям, которые были привиты миру Львом Толстым и Достоевским, уже пора вернуться на родину из столь длительного изгнания.

Пока что вернулось назад только-то, с чем еще можно было бы лет этак пятьдесят подождать.

Я имею в виду смертную казнь.

А ведь великие классики русской литературы сумели убедить Европу от нее отказаться.

Но это только на государственном безличном уровне, а так оно куда как легче чем на личном и частном.

Но при всем этом сама по себе книга, пусть она и самая наилучшая из всех - художественных книг не есть светоч великой истины.

Да, это реальность, жили в прошлом великие люди (и, несомненно, существуют и сейчас), те, что не пачкали чернилами страницы, а создавали своим потом и кровью мир, в который можно при случае окунуться и вынести оттуда для себя большие духовные ценности.

Просто кому-то кажется, что близость к ним настраивает скрипку их души на особый минорный лад.

А на самом-то деле речь идет об искусственной близорукости мировоззрения возникшего на почве постоянного забвения в вымышленном, но, конечно же, прекрасном мире высокой духовности.

А это в свою очередь никак не способствует становлению духовности среди русского народа, как и развития у него чувства собственного достоинства, до того ведь свойственного многим американцам.

Да, они завзятые, самодовольные карьеристы, но у них есть чувство свободы и собственной значимости, впитанное с молоком матери.

Ничего общего с внешней агрессивной имперской политикой США у этих качеств естественно, что нет, да и откуда ему собственно быть?

Если в Америке попытаться ввести любую диктатуру, американская интеллигенция выведет свой народ на баррикады. Сам по себе он на это не способен, так как всегда слишком пассивен и одинок в своих претензиях, чтобы так ни с того ни с сего вдруг собраться вместе и вполне осознанно повести борьбу за свои права.

Когда же этот ратный труд за правое дело начинает приобретать форму личностного отрицания существующего государства, закостеневшего в своем развитии, то добра от этого вовсе не жди. Оно, мол, стоит каменным колоссом (но по чьему-то мнению на глиняных ногах) на пути прогресса.

Оно прогнило и мертво и если его разрушить, то на его могиле вырастут цветы подлинной свободы и демократии.

Однако языком можно и горы ворочать и на одном дыхании весь мир переделывать куда как к лучшему, но в реальности противостояние интеллигенции существующей власти способно лишь низвести страну с великим техническим потенциалом до уровня каменного века.

А все от того, что не было у российской интеллигенции сил для подлинного восстания против проклятых пут тиранства, что всегда находятся внутри, а не снаружи.

Они только словами умели играть, пытаясь разгадать при помощи противоречивых символов "пазл" более разумного общественного переустройства.

Но эти разговоры, они вроде примочки на лоб при несварении желудка вроде и легче, а реального толку никакого.

Зато на душе полегчает, хоть выговорился и пожаловался, как следует, на несчастливую судьбу жить в отсталом царстве государстве на самой окраине просвещенной Европы.

А народ отголоски этих разговоров слышал и лясы не точил, а все на ус мотал вот и пошел он за химерой, которой одно название, но крайне неприличное и потому здесь оно указываться не будет.

Людей загнали кусочком сыра в одну огромную мышеловку размерами с шестую часть суши.

Законы, по которым отныне потекла жизнь стали законами подполья в самом прямом смысле этого слова.

То есть люди обратились в вечно дрожащих мышей, а даже если они по незнанию не дрожали, то от ответственности за нечаянно брошенное слова - это их несколько не спасало.

А новоявленные правители, что вылезли из всяких темных углов общественного здания, а точнее будет сказать впрямь из его подполья (в самом прямом смысле) никаких других норм не знали, да и знать-то собственно вовсе не хотели.

Они свой мир наружу вынесли и соответственно тому, кто не из моей пещеры не люди, а раз так, то с ними можно вообще никак не церемониться.

С ними можно обращаться, так как не позволил бы себе с ними обращаться монгол Батый, который при всей своей жестокости все-таки был человеком, а не машиной с пламенным мотором в широкой груди.

Именно такие люди вооруженные верой в светлое завтра могли свести на нет большую часть населения своей страны, если бы ими вождь другой руководил, не уголовник Коба, а некто столь прекрасно знакомый с сокровищами мировой литературы каким был Пол Пот.

Таким людям не было никакого дела до страданий их народа, ими руководила идея и окрыляла призраком будущего светлого бытия.

Ради нее они готовы были сдвинуть горы не пожалев на это гор человеческих костей.

Вот как об этом свидетельствует Деникин в его "Очерках русской смуты".

"Впрочем, возможность продления войны при худших условиях в материальном отношении, с наибольшей очевидностью доказало впоследствии советское правительство, в течение более чем трех лет питающее войну в большой мере запасами, оставшимися от 1917 года, частью же обломками русской промышленности; но, конечно, путем такого чудовищного сжатия потребительского рынка, которое возвращает нас к первобытным формам человеческого бытия".

А это и было главное в мнимом устремлении вперед!

Прекрасные идеи осуществимые лишь в самом далеком будущем, оказались в руках изуверов во многом превзошедших своих учителей инквизиторов, все-таки придерживающихся в своих деяниях хоть какой-то, пусть и крайне убогой, но логики.

Унижения масс, как и их закабаление под игом вновь возникшего рабства, являлось свидетельством близорукости интеллигенции, прозевавшей опасный поворот истории, и не предпринявшей ни одной хоть сколько-нибудь самостоятельной попытки выхватить руль управления государством у беспринципных интриганов, пристроившихся к нему во времена безвластия.

Преследуя одни только свои личные цели, они отравили народ подозрительностью и интригами столь свойственными любому царскому двору периода абсолютизма.

Начали большевики естественно, что с самых низов, потому как те были наиболее беззащитными и бесправными представителями общества.

Пока крестьян возвращали во времена крепостничества при помощи более чем бесчеловечных мер, в этом проявлялся глубокий государственный прагматизм, присущий “мудрой” партии рабочих и крестьян, ведущей народы мира к “светлому” будущему.

Как только эта власть, усмирив крестьян и рабочих, взялась за во всем и всегда лояльную к ней интеллигенцию, вот тут и выяснилось, что это 1937 год - ужасное и трагичное время массовых репрессий.

Правда, как и понятно, сосредоточить все свои усилия на зарвавшихся палачах и интеллигенции власти было бы как-то все же не с руки, вот она и хватала в еще больших количествах всякую мелкую городскую рыбешку, но, то был лишь отвлекающий маневр для беспрепятственного отлова более крупной добычи.

Можно подумать, что сельчане не люди, и когда их миллионами бросали зимой в сибирской тайге без пищи и теплой одежды - это было гораздо гуманнее фашистских газовых камер.

Само возникновение в 20 веке режима, способного на подобные бесчеловечные действия, было обусловлено полным отсутствием тормозов у «российской государственной машины», что и привело к ее падению в ужасную кровавую бездну.

В государстве, созданным Гитлером, власть не могла бы себе позволить до той же степени явного нарушения человеческих прав, причем всех своих сограждан.

Режим Гитлера, был направлен на физическое уничтожение своих врагов.

Но в основном лишь одних только недругов, а ни в коем случае ничем ему не мешавших друзей.

А Сталин действовал иначе, дабы его враги боялись лишний раз воздух выдохнуть, а уж набрать его полной грудью мог один лишь только хозяин и никто кроме него.

Подобная атмосфера способствовала уничтожению духовности и стирала в труху многие аспекты совести, а тем самым способствовала разложению общества на отдельные общественные элементы, вроде возрождения каст или племен как то было во времена египетских фараонов или в эпоху каменного века.

Потому что сталинский режим делал ставку, в своем главном расчете, на моральное уничижение тех, кого не могло коснуться - уничтожение физическое.

На его пути могла стать только интеллигенция с ее обостренным чувством справедливости и осознания, что в стране все ж таки творится что-то неладное.

Некоторое все-таки наличие подобной думающей мозгами духовной элиты заставляло вождя время от времени, переминаясь с ноги на ногу выдавать народу очередную жертву, виновную в происходящем беззаконии.

А ведь хотя и силы были вовсе не равны, но в любом случае свобода действий большевистского режима была обусловлена пассивностью и апатией по отношению к судьбе своей отчизны, той части народа, которая и должна была являть собой, ум, честь, и совесть своего государства.

Однако, что же можно ждать от этой совести нации, уж коли она только что и делает в общественном смысле, так это спит и видит 21 сон Веры Павловны.

Грибоедов, жил в эпоху, когда российскую интеллигенцию тянуло к бунту. В конечном итоге эти общественные настроения могли бы дать свои довольно положительные плоды.

Причем настоящие, а не липовые до девятого знака после запятой.

Прекрасные ансамбли архитектуры были бы разрушены ядерным конфликтом между СССР и США в октябре 1962 году.

Это была бы еще одна революция в ее политическом, а не классовом аспекте, причем в общемировом масштабе.

А в тоже время не будь проклятия на челе России в виде большевизма, то вполне могло бы быть так, что русский человек, родившийся в сырой и дымной уральской избе, уже ступил бы своей ногой первооткрывателя на девственную поверхность Марса.

А так все силы ушли на внутренние войны, что запросто в прошлом могли бы перейти в общемировой кризис всей жизни на земле.

Без европейских светлых мыслей на русской почве действительно могли бы расцвести цветы демократии, и добиться этого совсем без насилия просто не выходит.

Однако оно должно быть конкретно против чего-то выраженным недовольством, а не светлой идеей будущего братства всех людей после уничтожения вплоть до последнего всех подлых негодяев и лжецов.

И это действительно так поскольку одной из самых первостепенных причин отмены крепостничества стали бесконечные крестьянские бунты.

Однако такие вещи можно осуществлять и совершенно цивилизованно в виде непрекращающихся акций протеста и демонстраций, а не в качестве кровавой бойни засасывающей народ в пучину абсолютного беззакония и торжества физического насилия над житейским здравым смыслом.

Это же касается и индивидуального террора, он какой-либо общественной пользы принести вовсе не мог, а только лишь узаконивал те методы, что принес с собой новый царский режим.

Само его возникновение было обусловлено привитым на русской почве европейским либерализмом, где ему и в помине не было никакого места из-за азиатской сущности российского государства, как и подавляющего большинства его граждан.

Человек и закон в европейском понимании действительно связаны между собой посредством книг, но в России этого не было и не будет еще очень долго.

Да, и ужасные гримасы судьбы, как в жизни отдельно взятого человека, так и в бытие государства в целом невозможно распознать посредством художественной литературы она же для этого, просто нисколько не была предназначена самими авторами.

Книга не может быть постулатом морали в действиях человека в его реальном существовании. Она может быть лишь подспорьем и учителем, но совершенно не способна дать однозначно верные ответы на все этические вопросы житейского бытия.

Автор никак не может изведать, а затем и подать на блюдечке всю специфику каждой конкретной жизненной ситуации.

Кроме того жизни свойственно существенно меняться и то, что ранее просто не существовало сегодня становится обыденной реальностью.

Хорошими книгами человек может воспользоваться в качестве базовой теории морали, а не каким-то призывом к конкретным действиям.

Потому что жизнь многообразнее и сложнее, чем это может быть отображено в литературных произведениях.

Конкретный пример: человек предал свою родину, находясь в концлагере, стал служить немцам. Вроде бы речь идет о негодяе и предателе своего народа. Но это же вовсе не так!

Русский крестьянин, у которого свои уничтожили всех его родных, встретил, в лагере военнопленных комиссара, который когда-то раскулачивал его семью.

Вся кровь вскипела в нем, и если б он не сдал его немцам, то запятнал бы себя предательством своих близких, за мученическую смерть которых он так и не отомстил. А, сдав, оставаться в том же виде и качестве - это верная смерть от рук своих же товарищей.

Я вычитал эту историю в книге подполковника советской армии, которого освободили только в 1958 году, и вышла она в Тель-Авиве.

В подобном случае человека осуждать вообще нельзя!

Это за всякое мелкое или даже большое зло, если все живы и здоровы, мстить вовсе не обязательно, а вот когда человек остался круглым сиротой и тот, кто в этом виноват, действовал вполне осознано, то это уже совсем другое дело.

Во всех же других случаях следует, как следует подумать и не следовать драматическим героям книг, а в особенности шекспировскому Отелло.

Так что, говоря об общих вещах, а не о чем-то конкретном и фактическом необходимо пусть и скрепя сердце признать, что в этой жизни бывает множество, как смягчающих, так и отягощающих чью-либо вину обстоятельств.

И книги вовсе не способны раскрыть все хитросплетения жизни.

Да в них действительно можно обнаружить семена здравого смысла, но в основном в виде объяснений существующих явлений, а не их глубокий анализ

Вот, например рассказ Чехова "Дома"

"Уж таков, вероятно, закон общежития: чем непонятнее зло, тем ожесточеннее и грубее борются с ним".

Понятно только следствие, а причина не разъяснена!

Но у автора есть ответ на этот вопрос.

Дело в том, что общество все еще, тоже стадо, и оно инстинктивно боится перемен могущих привести к всеобщей гибели.

Безусловно, что в книгах отображаются абсолютно все проявления человека и талант писателя - это не только благо, но и опасность в случае, если он балуется мыслишками о неком глобальном переустройстве бытия.

Вполне принципиальным образом - это касается и всех других деятелей искусства.

Если же говорить об основной задаче художественной литературы, то она, прежде всего, заключается в том, чтобы развивать мышление, воображение и здравый смысл в теоретической области морали и совести.

Учить же добру в практическом смысле его применения на обыденном уровне способны только живые люди, да и то их усилия может серьезно подтачивать окружающая неблагоприятная, криминогенная обстановка.

Книги способны расширять внутренний мир человека, но они довольно слабо затрагивают его душевные качества без серьезного влияния на его сознание со стороны других людей.

Мир, в котором живет человек, является его средой и именно она обуславливает его поступки.

А способность книг заставлять плохих людей искать моральные оправдания своим подлостям и интригам не уменьшает, а только увеличивает количество зла в нашем и без того столь же еще несовершенном мире.

Мысль о том, что книги сами по себе способны сделать, кого-то лучше - это не более чем фантазии людей не знающих, что их духовность и высокое сознание, это плод тяжких трудов их родителей, которые вложили в них свою душу, дабы они выросли достойными людьми.

Однако, ярко выраженное требование от людей выросших в совсем иных жизненных реалиях - высоких моральных качеств и духовности, как неотъемлемой части всякого достойного с их точки зрения человека - это не более чем как инстинктивное восприятие мира, как продолжения самих же себя.